С этими угрюмыми мыслями он шел вслед Бушмана и видел, как неровно шатаясь двигался его партнер. Руки физика бессвязно болтались, видимо, хмель окончательно овладел всем его телом и духом.
Андрей Моисеевич остановился, посмотрел по сторонам, громко матернулся. Затем, качаясь из стороны в сторону, снова побрел, напевая шепелявым голосом какую-то вульгарную песенку.
— Цанка! Цанка! Догоняй, — кричал он пьяным голосом, беспечно махая руками. — Мы на свободе! Мой план гениален! Я добьюсь своего!.. Вперед!.. Только вперед!
Споткнувшись, Бушман грузно упал, не мог встать и потому смеялся сам над собой и говорил:
— Встать! Вставай, Андрей Моисеевич! Ты должен идти. В твоих руках будущее. Тобой будет восторгаться мир!
Арачаев долго смотрел на самодурство товарища и, плюнув в сторону, медленно побрел по течению реки вниз.
Мир снова погрузился в мрак. Пунцовые тучи накрыли ущелье, и пошел дождь — такой же, как и прежде: густой, упругий, холодный. Как и прошлогодний снег, таяла бесконечно длинная ночь. Все явственнее и отчетливее обозначились контуры окружающей действительности: зелено-коричневые камни различной формы, как судьбы людские, лежали в хаосе под ногами; беспрерывно перекатываясь, пенясь и шипя, несла мутные воды горная река, а по краям ее, охраняя, возвышались неприступные, поросшие в ложбинах мелким кустарником скалы.
При свете дня идти стало легче. Теперь струи дождя лили прямо в спину, обдавая холодом впалый затылок и свободно стекая по позвоночнику вниз. Цанка шел, машинально передвигая ноги, и думал о далеких горах Кавказа, о своей матери, о детях, жене, родственниках. Сколько раз он мечтал оказаться вот так на свободе! Ему казалось, что он готов пешком весь свет обойти — лишь бы быть свободным. Однако теперь он чувствовал слабость во всем теле. Ноги подкашивались, отказывались идти, хотелось упасть и забыться во сне, чтобы больше никогда не проснуться и не испытывать этих мучений, этой безудержной дрожи и холода.
— А-а-а, — донесся протяжный крик до Цанка.
Он остановился, прислушался. Через мгновение крик повторился — уже более отчетливо, раскатываясь многократно эхом.
Цанка обернулся. Дождь хлестал в лицо. Кругом ничего не видно — только серая глушь.
— Цанка-а-а! — пронеслось снова по ущелью.
Арачаев нехотя обернулся. Остановился, хотел сбросить промокший тяжеленный рюкзак, чтобы зря не тащить, затем передумал и, волоча его по земле, двинулся обратно. Незаметный с виду подъем оказался тяжелым для преодоления. Цанка стал задыхаться. «Как бы я шел, если бы дорога была в обратную сторону?» — думал он, надеясь поскорее увидеть Бушмана.
Андрей Моисеевич сидел на земле, подложив под себя рюкзак. Его глаза пьяно блистали, залиты кровью, вокруг глаз глубокая синева. Без очков они выглядели беззащитными и чужими.
— Цанка, иди сюда, быстрее, — говорил физик, обеими руками поглаживая свою ногу у ступни.
— Что случилось?
Бушман некоторое время молчал, затем своими карими слепыми глазами посмотрел вверх и сказал:
— Всё. По-моему, это серьезно.
— Так что случилось? — не унимался Цанка.
— Я подвернул ногу… Болит окаянная… К тому же разбил очки.
Арачаев посмотрел по сторонам — нашел разбитую оправу и одну целую линзу.
— С одним глазом идти сможем, — успокоил он физика, протягивая ему остатки очков.
— С одним глазом — можно, а с одной ногой — никак, — стонал Андрей Моисеевич.
— Попробуйте встать осторожнее.
Цанка пытался помочь. Бушман встал, сделал шаг и свалился, матерясь от боли.
— Это надолго, — произнес он печально.
— Где болит? — спросил Цанка.
— Здесь, — физик провел рукой поверх каблука вокруг всей ступни.
— Давай снимем, посмотрим, — не унимался Цанка.
Оба, четырьмя руками, взялись за один промокший сапог. С трудом обнажили ногу. Кожа от сырости сморщилась, посерела, над ступней обозначилась едва заметная припухлость.