— Какой спирт? — удивился Цанка.
— Не знаю. Говорят, твой.
— Насколько я знаю, начмед никогда не входил в бельевую. Кто заложил? — и Арачаев, злобно скривив лицо, двинулся снова к столу.
— Не знаю, не знаю, — фельдшер вскочил со стула, бросился в дальний угол, прикрывая лицо руками.
Длинный Цанка вплотную придвинулся, даже не поднимая рук, телом прижал Мироныча к скользкой стене.
— Значит ты — сука? — прошипел он ядовито над ухом.
— Нет, нет, не я. Клянусь, не я.
— А кто? Быстро!
— Педик его… Этот артист.
Ничего не говоря, Цанка вышел в коридор. В санчасти царило оживление. Открыли настежь входную дверь, и вместе с южным ветром помещение наполнилось живительной влагой. Заключенные, битком забив крыльцо, как в первый раз в жизни, смотрели на косые стрелы дождя, пробивавшие воронки в жирном, посеревшем снегу. Каждый пытался подставить руку под капельки дождя, намочить ее и потом с удивлением смотреть, как течет небесная влага по иссохшей шелушащейся коже.
— Говорят, такого раннего дождя здесь никогда не было. — Здесь за все лето всего пару дождь идет.
— Это к добру, — говорили в толпе.
— Дай-то Бог!
— Тихо, начальник идет.
Вся толпа, молча, толкаясь и мешая друг другу, побежала по палатам. Матерясь, весь мокрый и злой пробежал в свой кабинет начмед, оставляя за собой след илистой, едкой грязи и влаги. Арачаев тихо подошел к двери Семичастного, глаза его блестели озорством; они снова стали серовато-синими, в уголках рта застыла дерзость. Он прислушался, выждал минуту-другую, мягко постучал и резко открыл дверь.
— Разрешите, гражданин начальник.
Семичастный как раз опрокинул стакан со спиртом и запивал его водой. При появлении Цанка он поперхнулся, стал кашлять, согнулся, лицо его, всегда красное, жирное, стало багрово-коричневым.
— Вон отсюда, мразь черножопая, — еще кашляя, крикнул он, — я тебя сгною в карцере! Я тебе покажу как спирт воровать! Козел ты чумазый!
Цанка, ничего не говоря, вышел. Настроение его вконец испортилось, но он с удивлением обнаружил, что в нем нет прежнего уныния и обреченности. Мыслит работала как никогда энергично и живо. За ним могли в любую минуту прийти солдаты и забрать в карцер. Связь с гарнизоном была только одна — это ноги начмеда. Только он имел право покидать санчасть, и то только в дневное время.
Недолго думая, Цанка рванулся в палату к Фоменко. Как раз наступило время обеда. Из столовой воняло тухлой рыбой и хлоркой. Артист, беззаботно присвистывая, столкнулся в дверях палаты с врывающимся Арачаевым. Цанка, толкая грудью, вернул педика в палату, глазами показал на кровать, тот испуганно сел, часто моргая своими черными густыми ресницами и вздернув вверх сросшиеся, ровные, как крылья птицы, длинные брови.
Соседи Фоменко застыли в немой позе. Цанка рукой махнул им, указывая на дверь.
— Ну что, сука поганая, — заложил значит, — прошипел Цанка, надвигаясь орлом на придавленного артиста, — что, забыл, кто тебя сюда притащил?
— Не я, не я! — взмолился Фоменко.
Арачаев левой рукой схватил ворот артиста, подпертая скула вздернулась вверх, глаза сожмурились, на лице застыла гримаса страдания. Фоменко, всем телом пытаясь интуитивно удалиться от грозных рук, прижался к холодной стене и под нажимом медленно подался вверх. В это время просвистел удар кулака в живот. Фоменко тихо вскрикнул и обмяк всем телом, он свалился на кровать, свернулся в клубок, не мог дышать.
— Сейчас тихо пожрешь и сразу иди ублажать начальника, — говорил на ухо корчащемуся артисту Цанка. — Смотри, если он сегодня пойдет в гарнизон — твоя песня спета. Все понятно? Напои его.
Фоменко быстро замотал головой — из сомкнутых глаз его текли слезы.
После обеда Цанка долго хоронился в коридоре у выхода, боясь, что Семичастный выполнит свою угрозу. В санчасти был тихий час, по крыше частил дождь. Цанка через стенку прислушивался к шорохам в кабине начмеда, но слышал только гулкий бой молотка в ушах. Не выдержав, он осторожно открыл дверь, выглянул наружу. Вечерело. Дождь прекращался. Сквозь толстые быстродвижущиеся кучевые облака проглядывала синева неба. Невидимое заходящее солнце алым пламенем охватило снежные вершины далеких гор. Воздух был чист и свеж. Хотелось бежать и петь. Кончилась бесконечная пора мороза, голода, унижения, смерти. «Будем жить» — подумал Цанка.
Вечером перед отбоем Арачаев с небывалым усердием топил в котельне печь, наводил в помещении порядок. Незаметно зашел дежурный фельдшер, сел рядом с Цанком на корточки, долго смотрел, как играет молодостью пламя.
— Начальнику запер дверь на замок. Ключ оставил у себя, — наконец сказал он.
— Ну и что? — сделал удивленный вид Цанка; в свете огня зверем блеснули зрачки его глаз.