Фашизм в Англии: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Никогда еще, кроме как во время предвыборных кампаний, Ист-энду не преподносилась такая непрерывная программа политических развлечений. Каждый вечер, от 7 до 11, житель Ист-энда может принять участие в политической деятельности, напоминающей дополнительные выборы в национальном масштабе, и он вполне может представить себе, что завтра ему предстоит голосовать; но никакие общенациональные вопросы не обсуждаются и не происходит выборов, которые положили бы конец этой процедуре. Говорят, что развлечения не ограничиваются митингами. От главных улиц идут темные, глухие переулки, где по ночам происходят страшные вещи, где рождаются (и опровергаются) слухи о бритвах, запрятанных в яблоках, картошке или в козырьках кепок, о железных трубах и кусках решетки, отодранных от оград, о кастетах, ножах и сапогах, подбитых гвоздями, которые идут в ход как оружие против фашистов, забредших в оппозиционно-настроенные кварталы. Я совершил один поход в Ист-энд в обществе чернорубашечников.

В штаб-квартире в Вестминстере, где курьеры, докладывая о посетителях и даже о телефонных звонках, вздергивают руку в фашистском приветствии, мне дали в качестве провожатых молодого чернорубашечника и его жену, и разрешили ходить куда угодно и задавать какие угодно вопросы.

Мы прошли по Грин-стрит в районный фашистский штаб. Там, посреди комнаты, двое мальчишек тренировались в боксе, и несколько женщин молча глядели на них. Девушки-чернорубашечницы в лихо сдвинутых набекрень шапочках и молодые люди с папиросками рассказали мне кучу страшных историй. Выходило, что в Ист-энде фашистам действительно грозит опасность физического насилия. В Уайтчепеле, но их словам, есть улицы, где по вечерам фашисты не рискуют появляться даже без формы, если их там хорошо знают. Для проверки я предложил одному чернорубашечнику пройти по определенной улице, с тем что я буду следовать за ним в автомобиле на случай, если ему придется удирать. На лице его изобразился неподдельный ужас, и он отказался.

Меня, разумеется, пичкали пропагандой. Мои провожатые из центрального штаба толковали о национальной политике, местных же фашистов интересовала одна тема — антисемитизм. Они сообщили мне, что еще полтора года назад антисемитизм не входил в фашистскую программу, и среди них были даже евреи, «которых затем пришлось исключить». Официально чернорубашечникам не полагается во время демонстраций вслух выражать антисемитские чувства, но, пробыв в их рядах пять минут, убеждаешься, что соблюдения этого правила не пытаются добиться».

Девять месяцев спустя «Ньюс кроникл» направила в Ист-энд своего обозревателя — пожить некоторое время в еврейской семье. Он сообщил[47] о некотором улучшении ситуации, которое объяснялось тем, что в Ист-энде теперь днем и ночью патрулировали летучие отряды полиции в форме и в штатском. Но евреи до сих пор так боялись физических репрессий, что умоляли его не называть их в своих статьях. В некоторые кварталы евреи — ни старые, ни малые — вообще не отваживались заходить; многие были вынуждены переселиться на более спокойные улицы, а те, что остались, с ужасом ожидали наступления темноты. «Такая атмосфера и беспорядки, — писал наблюдатель, — несомненно вызваны деятельностью чернорубашечников. Своим агрессивным антисемитизмом они так разожгли страсти, что теперь сами нуждаются в защите. Полиция охраняет их по дороге на митинги и с митингов, следит за тем, чтобы их ораторов не прерывали. Иными словами, действия полиции основаны на предпосылке, что фашистский митинг — легальное сборище, а свободу фашистского слова необходимо оберегать. Когда в результате неслыханных провокаций аудитория выходит из повиновения… полиция арестовывает спровоцированных антифашистов… Политика здесь играет ничтожную роль. Теперь здесь возник новый фактор — мощный фактор расистской агитации, — и пока он не будет устранен, мира ждать нечего».

В этой-то атмосфере, искусственно раскаленной усилиями местных чернорубашечников, английский фашизм провел в Ист-энде и других частях Лондона ряд демонстраций, которые, несмотря на чрезвычайные законы, изданные парламентом под нажимом возмущенной общественности, продолжались почти до самой войны. Начались они 7 июня 1936 г. — в годовщину Олимпии — походом по улицам восточной части Лондона и митингом в Виктория-парке. Противодействие фашистам было слабо организовано и с легкостью подавлялось тысячами полисменов, согнанных со всех концов Лондона, и этот день оказался сплошным триумфом для Мосли. Сотни молодых обитателей Ист-энда, устрашенных этой демонстрацией силы и наглости, бросились к вербовщикам, поспешно натянули черные рубашки и влились в местные банды фашистов, которые в течение всего лета 1936 г. измывались над беззащитным еврейским населением.

Окрыленный этим успехом Мосли со своими помощниками стал подготовлять вторую, еще более внушительную демонстрацию на территории, заселенной его жертвами. Она была приурочена к 4 октября — четвертой годовщине основания Б. С. Ф. Семь тысяч чернорубашечников со всей южной Англии должны были собраться на Тауэр-хилле и оттуда двинуться четырьмя отдельными колоннами в четыре пункта Ист-энда: На Соломон-лэйн (Лаймхауз), на Эш-стрит (Шордич), на Стаффордрод (Бау) и к Виктория-парку. Во всех этих четырех пунктах Мосли намеревался выступить на митингах. Тщетно министра внутренних дел сэра Джона Саймона убеждали запретить этот поход. Не возымели действия и протесты разных общественных групп и мэров восточных районов Лондона. Поход Мосли был решен: с антифашистской оппозицией должна была справиться полиция. Никогда еще в Лондоне не видели такого грозного скопления полицейских сил. Шесть тысяч констеблей и весь конный корпус расположились на пространстве между Тауэр-хиллом и Уайтчепелем: по улицам растянулись кордоны, большие отряды охраняли стратегические пункты. О поведении толпы сообщали по радио с особых грузовиков в Скотланд-ярд начальнику полиции сэру Филиппу Гэйму, чей штаб помещался в переулке близ Тауэр-хилла. Велось наблюдение и с полицейского самолета. Все полицейские чины столицы дежурили в этот день либо в Ист-энде, либо в Скотланд-ярде. Постовые полисмены, переброшенные из пригородов в центр, были заменены добровольцами.

Но поход Мосли не состоялся. В Англии, благодушной довоенной Англии бивербруковского изоляционизма и чемберленовской бездарности, в сердцах рабочих жила лютая ненависть к фашистам. Они помнили о своих товарищах, которые в это время в Испании бились в смертельном бою с марокканцами Франко, фашистскими дивизиями Муссолини и воздушными армадами Геринга. И, позаимствовав у своих товарищей — испанских республиканцев — славный лозунг «Они не пройдут», английские рабочие бросили его в лицо семи тысячам вымуштрованных чернорубашечников Мосли и всей столичной полиции. Коммунисты и независимая рабочая партия обратились с призывом ко всем лондонским антифашистам стать стеной от Олдгэйта до Лимен-стрит и на всех остальных путях следования фашистов. Для второй линии обороны были мобилизованы свыше 10 тыс. антифашистов из бывших военнослужащих; многие из них явились в военных фуражках и гимнастерках. Были выброшены лозунги:

Задолго до двух часов пополудни, когда фашисты должны были двинуться с Тауэр-хилла по улице Майнориз в Ист-энд, рабочие стали планомерно скопляться толпами по 50 тыс. Пока фашисты стягивались на Тауэр-хилл под охраной плотного кордона пешей и конной полиции, другие отряды полиции пытались расчистить улицы на протяжении четверти мили Но оказалось, что на стыке Олдгэйт и Коммершелрод образовался непроходимый затор. Полиция и фашистские организаторы решили пропустить колонны в обход Уайтчепеля — по Кэйбл-стрит и обратно на Коммершелрод. И на Кэйбл-стрит антифашисты выиграли бой. Улицу преградила огромная баррикада, наскоро возведенная из булыжника, досок, и опрокинутого грузовика. Подступы к баррикаде усыпали битым стеклом, на случай атак конной полиции, а из-за баррикады тысячи воинствующих антифашистов оглашали воздух своими боевыми лозунгами. Сотни полисменов больше десяти раз бросались в атаку с дубинками, прежде чем им удалось пробить брешь в баррикаде. С каждой атакой росли потери обеих сторон, но сопротивление рабочих не было сломлено Перегруппировавшись, они строили новые баррикады позади первой.

Тем временем начальник полиции в своей «ставке» близ Тауэр-хилла в великом смущении пытался оценить обстановку по донесениям, поминутно поступавшим к нему от подчиненных. Мосли еще не прибыл на место, но его помощники настаивали на проведении демонстрации, даже если она окончится кровопролитием, равного которому Лондон не знавал в мирное время. В 3.30 приехал Мосли. Он сидел рядом с шофером в длинном черном автомобиле, ветровое стекло которого мгновенно разлетелось вдребезги от камня, пущенного антифашистом. На лидере была новая форма: черный китель военного покроя, серые бриджи, высокие сапоги, черная военная фуражка и фашистская нарукавная нашивка. Его машине медленно продвигалась под охраной мотоциклистов-чернорубашечников, с обеих сторон сотни рук поднимались в приветствии, и фашисты тянули свое обычное «Мосли, Мосли! Мы хотим Мосли!» Во время этого представления сэр Филипп Гэйм наконец решился: он запретит демонстрацию, а с сэром Джоном Саймоном уладит вопрос задним числом. Мосли был вызван к начальнику полиции и получил указание вывести своих чернорубашечников из Ист-энда. Подгоняемые тысячами озлобленных лондонцев, колонны фашистов, не солоно хлебавши, отошли через Истчип и Куин-Виктория-стрит на набережную. У Темпля полицейский кордон задержал антифашистов и позволил Мосли отвести его молодчиков в более безопасное место, где он мог их распустить.

Олимпия была частично отомщена. В этот октябрьский день 1936 г. фашисты не прошли.

«Мосли за мир»

Еще более серьезным ударом по Б. С. Ф. явился законопроект об общественном порядке, который парламент был вынужден рассмотреть в связи с событиями 4 октября. По новому закону, вступившему в силу с 1 января 1937 г., ношение формы, особенно привлекавшей новичков, было запрещено, права фашистских распорядителей на митингах в помещениях и под открытым небом сильно урезаны, а министр внутренних дел облечен более широкими полномочиями в отношении политических демонстраций. Закон этот был направлен главным образом против псевдо-военных организаций, «созданных, обученных и снаряженных с целью использования их для демонстрации физической силы при осуществлении политических задач». Фашисты, само собой разумеется, подняли вой протеста против этого «посягательства на демократическую свободу». Мосли, уязвленный своим поражением в Ист-энде, находился в это время в Берлине, куда он полетел, чтобы обсудить с Геббельсом методы пропаганды. Когда, по его возвращении, его попросили высказать свое мнение о предполагаемом законе, он заявил лондонскому корреспонденту «Джорнале д’Италия»: «Мы являемся свидетелями своеобразного союза консерваторов с социалистами против фашистов. Красные нападают на нас, мы защищаемся, а потом консерваторы сваливают на нас вину за беспорядки. Теперь правительство собирается запретить нам ношение формы. Но демократия, как всегда, запоздала. Фашизм уже определил собою дух и дисциплину нашего движения. Запрещение формы ни на один день не задержит развития этого духа».[48]

В следующие восемь месяцев деятельность Б. С. Ф. в Ист-энде ознаменовалась новыми зверствами — фашисты надеялись вернуть себе престиж, утраченный в октябре 1936 г. Однако антифашистская оппозиция сильно окрепла, и фашисты постепенно переходили на положение обороняющейся стороны. Наконец, в июне 1937 г. они решили, что силу их движения, явно идущего на убыль, могут поднять только новый массовый митинг и демонстрация в восточной части Лондона. Но едва они успели разработать план этих выступлений, как в дело вмешался министр внутренних дел: 21 июня были на 6 недель запрещены все демонстрации в Ист-энде Это было первое применение нового закона об общественном порядке.

Чтобы не откладывать столь тщательно подготовленной демонстрации, Мосли решил провести свои когорты от Кентиштауна к Трафальгар-скверу. 4 июля чернорубашечники собрались на Инслип-стрит в Кентиштауне, где Мосли произнес речь с крыши автомобиля. Их было 6 тысяч, но они тонули в огромной толпе, сопровождавшей их по всему пути их следования. Более 3 тысяч полисменов поддерживали порядок и охраняли чернорубашечников, а вокруг памятника Нельсону огромное пространство было оцеплено, чтобы дать Мосли возможность вторично выступить перед своими истерически возбужденными штурмовиками. Но едва ли даже сам лидер слышал собственный голос, а присутствовавшие его безусловно не слышали. За полицейским кордоном несметные толпы рабочих не смолкая гудели и выкрикивали антифашистские лозунги, пока митинг не закончился, и чернорубашечники под охраной полиции не проследовали на набережную, откуда их распустили по домам.

Но прекратить свою деятельность они не хотели… Тучи войны, собиравшиеся в то время над Европой, имели для Мосли особое значение. Приближался час, когда силы фашизма во всем мире должны были бросить черную перчатку в лицо демократии. В Англии Мосли с нетерпением ждал этого часа, — через две недели после объявления войны он писал:[49]

Чтобы встретить это положение во всеоружии и использовать его быстро и решительно, организация фашистов должна была быть очень многочисленной, иметь железное руководство и пользоваться уважением больших слоев общества. Но уже в 1937 г. интерес к Мосли стал заметно остывать. Все труднее становилось находить помещения для его огромных митингов: владельцы залов слишком хорошо запомнили Олимпию. И газеты, словно сговорившись, уделяли все меньше места сообщениям о деятельности Б. С. Ф. Ист-энд как арена для демонстраций фактически отпал, и Мосли обратил было свои помыслы на южную часть Лондона. Но в южном Лондоне рабочие ненавидели фашизм так же, как в Ист-энде, в чем Мосли убедился 3 октября 1937 г., когда провел демонстрацию 2 тысяч чернорубашечников из Вестминстера в Бермондси. Этот поход, которого властям вообще не следовало допускать, закончился уличными боями, дотоле не виданными в Лондоне. Антифашисты выставили против Мосли все свои силы, и к ужасу обитателей, их тихие воскресные улицы превратились в поля сражений, а крылечки домов — в перевязочные пункты, где действовали работники Сент-Джонскои больницы. 2500 пеших и 50 конных полисменов очищали улицы и сносили баррикады, преграждавшие дорогу фашистам. Полиция, работая дубинками, раз за разом врезалась в ряды антифашистов, чтобы хоть на несколько сот ярдов расчистить путь для колонны Мосли; в переулках лежали раненые, сбитые в этих атаках, среди них много женщин; свыше 100 антифашистов было арестовано.

В ту пору Мосли немало тревожила деятельность «Национал-социалистской лиги» — фашистской группы под руководством Уильяма Джойса и Джона Бекета, отколовшейся от Б. С. Ф. Мосли дал «отставку» этим двум фашистским лидерам в середине марта 1937 г., через несколько дней после того, как были объявлены результаты выборов в Совет Лондонского графства. Истинная причина раскола не была обнародована. Мосли заявил в печати, что ему пришлось провести «сокращение платных сотрудников». Своему особому отряду «Сильная рука» он толковал о необходимости «жертв» и о том, что сам он уже отдал движению девять десятых своих доходов. Бекет утверждал, что он и Джойс стали жертвой «злостных мелочных интриг» внутри Б. С. Ф., а Джойс жаловался на то, что Мосли «добивается положения единоличного диктатора континентального типа, при котором никому нельзя слова сказать». Последнее звучит особенно неубедительно, если учесть подлинную причину отставки Джойса. Дело в том, что Мосли и его главный помощник не сошлись в вопросе об отношении Б. С. Ф. к нацистской Германии. Оба они, разумеется, вполне сочувствовали и внешней и внутренней политике Гитлера, но Джойс настаивал на неограниченной пронацистской пропаганде, а Мосли и его генеральный директор Фрэнсис Хокинс в то время рекомендовали некоторую сдержанность. Для Джойса, как начальника отдела пропаганды (Бекет был редактором «Экшен» и «Блэкшерт»), не было третьего пути: он должен был либо принять директиву лидера либо уйти из Б. С. Ф. Он ушел, а с ним ушел и Бекет.

С помощью своего пропагандистского листка «Хелмсмен» («Рулевой») Джойс и Бекет привлекли в ряды «Национал-социалистской лиги» много горячих приверженцев нацистского режима; среди них были и перебежчики из Б. С. Ф., которые своими проделками в Ист-энде и других районах Лондона без конца доставляли неприятности уже порядком издерганному лидеру с Грейт Смит-стрит (Б. С. Ф. уже давно выехал из своего роскошного помещения на Кингсрод в Челси). В октябре 1938 г. Джон Бекет, — возможно, опасаясь растущего нацистского фанатизма Джойса, — порвал с «Национал-социалистской лигой» и стал одним из основателей «Британской народной партии», о которой речь пойдет ниже. А Уильям Джойс до самого своего отъезда в Германию занимался совсем уже темными делами. Единственным источником его дохода в это время было ежемесячное пособие от богатого немолодого поклонника-шотландца, проживавшего в Сассексе.

Мюнхенский кризис в сентябре 1938 г. послужил толчком для широкой кампании, проводившейся Мосли под лозунгом «Занимайтесь делами Британии». Чемберлен, которого Мосли до тех пор поносил особенно свирепо, теперь имел сомнительное удовольствие услышать, как лидер Б. С. Ф. назвал его паломничество в Мюнхен «актом мужества и здравого смысла», подтверждением «той простой истины, что личные переговоры между руководителями великих наций — единственный путь к разрешению международных вопросов». В то время в Англии было много людей, разделявших восторги Мосли по поводу мюнхенского предательства; но к концу года и особенно в начале следующего, не менее напряженного, общественное мнение, под влиянием антимюнхенской оппозиции в палате общин, стало привыкать к мысли, что рано или поздно Англии предстоит война против зарвавшихся германских милитаристов. Мосли и его агитаторы предприняли отчаянную попытку возродить заглохшие примиренческие настроения: по всей стране они выступали на митингах с речами на тему «Занимайтесь делами Британии». Наша задача, уверяли они, — заниматься своими собственными делами и не совать нос в дела Европы. Установим с Германией «мужественную дружбу», исходя из принципа «Живи и давай жить другим». То, что Гитлер делает в Европе, нас не касается. Гитлер не тронет ни нас, ни нашей империи, если мы не будем мешать ему в Европе. Колонии Германии следует ей немедленно возвратить; если у нас имеются какие-либо другие неразрешенные вопросы, давайте снова вступим в переговоры с герром Гитлером. Мы увидим, что он — в высшей степени разумный человек.

В провинции Мосли легко собирал полные аудитории ярых сторонников умиротворения Германии; но на этом критическом этапе несколько тысяч сочувствующих, разбросанных в разных местах, не были для него достаточной поддержкой. Он желал склонить на свою сторону всю Англию. В феврале 1939 г. он просил разрешения выступить по радио но получил отказ; однако через несколько месяцев (16 июля) ему удалось снять выставочный павильон Эрлскорт для большого митинга фашистов и сочувствующих. Этот митинг, «самый многолюдный из когда-либо проводившихся в закрытом помещении», был последним значительным выступлением Б. С. Ф. Бесконечно длинная речь Мосли была разбита на две части: сначала он разразился злобной критикой по адресу прессы за то, что она уделяла слишком мало внимания деятельности Б. С. Ф. и профашистской пропаганде.

Затем более часа он развивал свои взгляды о невмешательстве в европейскую экспансию Гитлера.

Напомнив, что Гитлер дал слово не нападать на Британскую империю и что слово его твердо, Мосли продолжал: «Ну, а если предсказания наших противников сбудутся, хоть я и убежден в обратном, если Германия обернется против нас и скажет: «Подавайте нам Британскую империю, нам нужна ваша четверть земного шара»? Почему считается, будто Британия не сможет устоять против Германии или любого другого государства?» Далее Мосли постарался свести на-нет все страхи по поводу возможного вероломства со стороны Германии, указав, что по численности населения Британия равна ей (для доказательства он объединил все «семьдесят миллионов белого населения» Британской империи), а «по национальным ресурсам неизмеримо сильнее». «Ввиду этих фактов, у кого, — спрашивал он, — достанет глупости усомниться в способности Англии победить Германию — или любое другое государство, — не связывая себя договорами с иностранными союзниками? Почему мы не хотим остаться в стороне от того, что происходит или должно произойти в Европе, — остаться в стороне и верить в подавляющее превосходство наших сил?».

Верил ли в этот бред сам Мосли? Неужели он действительно считал, что Гитлер успокоится, завоевав Европу, или что Англия, оставшись в гордом одиночестве, сможет без конца держаться против целого нацифицированного континента? Мосли не глуп. Он лучше многих других в то время знал о силе и беспощадности нацистского режима и о степени подготовленности Германии к войне. Едва ли он сомневался, что в случае войны немцы рано или поздно одержат победу и вторгнутся в Англию. За себя ему не приходилось опасаться; он вполне мог рассчитывать, что окажется у власти. Но в этом случае он был бы только вассалом в вассальном государстве, обязанным выполнять любые приказы нацистских завоевателей.

А он мечтал о другом как для себя лично, так, конечно, и для Англии и Британской империи. Он был слишком убежденным националистом, был слишком увлечен своей концепцией «Великой Англии», чтобы пойти на национальную зависимость хотя бы от достославного фюрера Третьей империи. Он стремился к другому: по его мнению, следовало любой ценой уберечь Англию от такого безумия, как война с нацистской Германией. Пусть армии Гитлера поставят на колени самого главного врага — Россию, а затем и остальную Европу. Когда фашисты завоюют континент, демократы нейтральной Англии будут вынуждены сдать свои позиции. Тогда Мосли и его единомышленники добьются власти в Англии, а затем независимая фашистская Англия, возглавляемая Мосли, сможет заключить союз с нацистской Германией. Пропаганда, которую Мосли вел с сентября 1938 г. до своего ареста, не допускает иного истолкования его планов и конечных целей. Лозунги «Мосли и мир» и «Занимайтесь делами Британии» писались красками и мелом на стенах по всей стране, а в среду 30 августа, за три дня до объявления войны, состоялась последняя большая демонстрация Б С. Ф. в Вест-энде. Тысячи чернорубашечников собрались на Аппер Сент-Мартинз-лейн, чтобы послушать, как их лидер нападает на «военный заговор», а затем проследовали к центральному штабу в Вестминстере и там выслушали еще одну речь. В самый день объявления войны министерству внутренних дел пришлось запретить фашистский митинг в Бетнел-Грине. В объяснение было сказано, что «опасно собирать большую толпу ввиду возможности воздушного налета», но ничего не было сделано, чтобы пресечь деятельность Мосли в течение следующих двух недель, когда он объезжал все районы Лондона, стараясь подбодрить своих приунывших сторонников.

Теперь его лозунгом было «Мир путем немедленных переговоров с Гитлером». В заявлении о «мирных целях», напечатанном в «Экшен» 16 сентября 1939 г., Мосли сказал, что война — «неизбежный результат попытки продиктовать великой нации ее форму правления». Все попытки навязать Германии чуждые ей формы правления, «чуждые во всех смыслах», окажутся «не по силам английскому народу и будут противоречить его истинным желаниям». Мир будет достигнут, если Англия и Германия придут к соглашению о «демаркации их сфер экономических интересов и имперской ответственности». На митингах, которые он созывал по всей стране, присутствующим предлагалось голосовать либо за войну, либо за «переговоры и мир», и поскольку аудитории почти целиком состояли из фашистов и их сторонников, они, как правило, единогласно выбирали второй вариант. И даже на этом позднем этапе Мосли сумел заручиться поддержкой ряда влиятельных лиц.

Такого рода людей объединял пресловутый «Правый клуб» капитана Рэмзи, основанный примерно за год до войны. Он насчитывал около 375 членов, из которых многие обладали влиянием и властью и в большинстве своем были либо убежденными фашистами, либо их горячими сторонниками. Восьмым в списке членов клуба стояло имя Уильяма Джойса; подвизались в нем также американский предатель Тайлер Кент (приговоренный к семи годам тюремного заключения за шпионаж) и Анна Волкова, осужденная в ноябре 1940 г. за попытку переслать шифрованное письмо «некоему Джойсу в Берлин». На закрытых заседаниях клуба почти всегда председательствовал покойный герцог Веллингтон — президент «Лиги возрождения свободы» капитана Акуорта. Капитан Рэмзи был арестован в мае 1940 г. на основании закона об охране государства. По его словам, клуб прекратил свое существование с началом войны, но члены клуба продолжали встречаться неофициально (Тайлер Кент фактически вступил в члены клуба через несколько месяцев после начала войны). Среди документов, конфискованных полицией в мае 1940 г., был полный список членов клуба. В период 1941–1945 гг. правительство, в котором решающий голос имели консерваторы, отказывалось опубликовать эту пресловутую так называемую «красную книгу», несмотря на многочисленные требования; нужно надеяться, что нынешнее правительство окажется более податливым и лучше поймет свои обязанности по отношению к миллионам лояльных англичан, отдавших все свои силы на войну против фашизма.

Среди других фашиствующих организаций, продолжавших функционировать вплоть до середины 1940 г., выделялись как по размаху своей деятельности, так и по количеству влиятельных патронов «Британская народная партия» и «Британский совет христианского устройства». «Британская народная партия» не скрывала своих симпатий: в своем ежемесячнике: «Пиплз пост» она перепевала «Экшен», пропагандируя умиротворение. Так, она заявляла: «Мы не имеем права утверждать, что с Гитлером безнадежно пытаться договориться, пока мы добросовестно не испробуем этого; до сих пор мы еще этого не сделали». «Если бы Гитлер обманул нас, после того как мы показали бы себя истинными друзьями Германии, мы бы имели основания заклеймить его как изменника; но пока у нас нет к этому оснований».[50] Партия эта была антисемитской — последняя из двенадцати статей ее устава гласила: «Британская народная партия защищает английский народ от иностранного влияния и проникновения». Вскоре после начала войны «Британский совет христианского устройства»» казначеем которого был капитан Роберт Гордон-Кэннинг, слился с «Британской народной партией» для проведения на страницах «Пиплз пост» совместной кампании за мир.

В мае 1940 г. английский народ, выражаясь образно, оказался прижатым к стене. В том же месяце министерство внутренних дел пошло на решительные меры. 23 мая особым отделом были арестованы Мосли, А. Рэвен Томпсон, Фрэнсис Хокинс, Ф. Э. Бэрдетт, капитан У. А. Хик, К. Ф. Уотт, Г. Мак-Кекни, К. Брюнинг, миссис Дакр-Фокс и еще двадцать пять видных членов Б. С. Ф. Аресты во всех концах страны продолжались и в июне, и к декабрю 1940 г уже около 8 тысяч человек было взято под стражу по статье 186. Разумеется, из различных кругов раздавались протесты против этого «ничем не оправданного нарушения свободы личности», и министр внутренних дел сэр Джон Андерсон был вынужден сделать в палате общин заявление. Он сказал: «Некая организация, заведомо антисемитская и пронацистская, дала своим членам директиву сеять слухи и заниматься устной пропагандой. В этой директиве сказано, что внезапной атакой на Лондон можно поставить евреев на колени. Вот что творится у нас в стране, и вот против чего направлен новый закон».

[47] «Ньюс кроникл», 8 августа 1937 г.

[48] В тот день было ранено более ста полисменов; потерн антифашистов, несомненно, были гораздо значительнее. (Прим. автора.)

[49] В западной аристократической части Лондона. (Прим. ред.)

[50] Октябрь, 1939 г.