Русская республика (Севернорусские народоправства во времена удельно-вечевого уклада. История Новгорода, Пскова и Вятки).: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Великий князь стоял тогда в Яжелбицах с братьями и со всем главным войском. 18-го июля приехал Замятия. Великая радость исполнила тогда все московское войско. Иван Васильевич, в знак благодарности небу, дал тотчас же обет — построить церковь в Москве во имя апостола Акилы: в день этого святого совершилась такая блистательная победа. К довершению удовольствия, явились псковские послы и известили, что псковичи вошли в Новгородскую волость, в угоду государю — истребляют села, бьют людей и, запирая в избах, живьем сожигают.

Снявшись с лагеря, государь московский отправился в Русу, и там Холмский с товарищами своими привел к нему связанных новгородских воевод. — "Вы, — говорил им Иван, — отступили света благочестия и приложились к латинству, отдавали отчину мою и самих себя латинскому государю". Договорная грамота с Казимиром была в руках московского князя на уличение новгородцев. Тут-то верно пригодился Степан Бородатый; здесь он всего приличнее мог показать свои археологические сведения. Прочитав пленникам нравоучения в красивых выражениях, с приправой из духовных слов, Иван приказал четырех из них казнить смертью, а остальных больших людей, человек пятьдесят, в оковах отослать в Москву. 24 июля в разоренной Русс на площади отрубили голову сыну Марфы Борецкой, Димитрию, Василыо Селезневу-Губе, Киприану Арбузьеву[34] и архиепископскому чашнику Иеремия Сухощеку. Это были самые горячие сторонники Литвы.

Вопль родных погибших на Шелони разносился по Новгороду. Марфа Борецкая, несмотря на собственное материнское горе, ободряла народ, и ее приверженцы, думая еще держаться, начали жечь посады и монастыри, чтоб не дать врагам пристанища на время осады: надеялись, что тем временем подоспеет литовская помощь на выручку. Ставили сторожей; день и ночь должны были они стоять на стенах и высматривать неприятеля. Но московская партия в Новгороде делала свое. Кто-то Упадыш заколотил 5 пушек (по некоторым спискам 50), поставленных на стенах. Его казнили с единомышленниками. "Лучше бы тебе, Упадыш. не быть в утробе матерней, чем наречься предателем Новгорода" — восклицает летописец. Скоро последняя и единственная надежда па спасение пропала для Новгорода. Посол, отправленный к Казимиру, возвратился в Новгород. Ливонцы не пропустили его к королю: ливонцы, как немцы, не питали дружеских чувств к славянскому Новгороду; некоторые, однако, задумывались: не помочь ли в самом деле новгородцам, чтоб не дать усилиться Москве; другие советовали не мешаться в чужое дело. Магистр ливонский написал об этом к тевтонскому, но между тем посла не пустили далее. Недоброжелательствуя Москве более, чем Новгороду, ливонцы, однако, более, чем Москвы, боялись усиления союза польско-литовского и, таким образом, сами того не зная, стали полезными союзниками московского самовластия, — допустили Москве покорять и порабощать соседей и приготовляли своему потомству через столетие ту же судьбу, какая в их глазах постигала Великий Новгород.

Надежды на Литву не было. Московская рать шла к городу. Отважиться выдерживать осаду было черзвычайно трудно. Тут Упадыш пушки заколотил, а еще и голод угрожал. В город набежало множество народа из сел, укрываясь от неприятеля. Недоставало ржаного хлеба; пшеничный был, да очень дорог, доступен только богатым; вот по вековому обычаю поднимались бедные на богатых, житники на пшеничников; начались смуты и нестроения. Те, которые прежде, по наущению Марфы и ее приверженцев, так усердно прославляли вольность Великого Новгорода и Казимира, теперь ударили в вечевой колокол с иной целью. "Что, где ваш Казимир? — кричали они: — где? Вот до чего довели вас прелестники, обманщики!" И когда прежние их противники, московцы, явились, то не каменьями их встретили, — со слезами у них прощения просили. "Не слушались мы вас, больших умных людей, — говорили они, —- себе на беду, а послушались безумцев, что и сами пропали, и нас на горе подвели: теперь будем уже вас во всем слушать. Спасайте Новгород: идите бить челом великому князю, чтоб нас помиловал!" — "Вот то-то, братцы, — отвечали им сторонники Москвы, — если б вы баб не слушали и зла не начинали, так и беды б такой не сложилось; но добро и то, что хоть теперь грех и безумие свое познали; мы не можем за дело сами взяться, а пошлем от нареченнаго владыки просить у великаго князя опаса: если даст опас, — значит смирится и не погубит своей отчины до конца . Все пошли толпой на Софийский двор. Владыка стал научать их и ободрять, и взялся быть ходатаем; он собрался в путь, с ним пошли священники от семи новгородских сборов, старые посадники и тысячские, и пять житых от пяти концов Повезли дары: нельзя было являться с пустыми руками к москвичам.

Великий князь из Русы 27-го июля прибыл на берег Ильменя, и стал между Коростынем и берегом (верно, устьем Шелони). Он готовился идти на Новгород — уничтожить его, если б Нов-город упорствовал, но не расположен был отвергать покорности; тогда это было не в видах его. Притом же митрополит Филипп написал к нему послание, и в нем увещевал простить новгородцев, если они принесут повинную. К стану его пристало судно; из него вышел нареченный владыка и послы. Они не смели явиться прямо пред лицо великого князя: уже тогда возникли в порядке московского самодержавия чиновная лестница и придворная обрядность; прежде новгородцы явились к боярам и поднесли поминки; принявшие их бояре доложили братьям великого князя; явились новгородцы перед князьями, и также поднесли поминки: а братья доложили великому князю и вместе с боярами упрашивали его сжалиться и допустить к своим очам просящих пощады и милости. После этих обрядов позволено было послам войти в шатер великого князя. Увидев грозного победителя, новгородцы поклонились до земли, и владыка произнес:

"Господин великий князь Иван Васильевич всея Руси, милостивый! Господа ради, помилуй виновных пред тобою людей Великаго Новгорода, своей отчины! Покажи, господине, свое жалованье; смилуйся над своей отчиною; уложи гнев и уйми меч; угаси огнь на земле и не порушай старины земли твоей; дай света видеть безответным людям твоим; пожалуй, смилуйся, как Бог положит тебе на сердце!"

Владыка прервал эту речь слезами; новгородцы стояли с плаксивыми минами и поникшими головами

Тогда братья великого князя стали просить о помиловании новгородцев.

За ними великокняжеские бояре повторили ту же просьбу, кланяясь своему повелителю.

Видел великий князь, — говорит летописец, — печалование и челобитье братии своей, и своей отчины, и бояр многих и князей; вспомнил грамоту отца своего, митрополита, полученную им на пути: как истинный пастырь стада и учитель, он просил его — смиловаться над Великим Новгородом, если будет бить челом, и напоминал слова Господни. Иван объявил новгородцам свое милосердие. ' Отдаю, — сказал он, — нелюбье свое; унимаю меч и грозу в земли и отпускаю полон новгородский без окупа; а что залоги старые и пошлины, о всем том укрепимся твердым целованьем по старине .

Составлены были две договорные грамоты; по ним Новгород отрекался от союза с литовским великим князем Казимиром, обязывался не принимать врагов и всех лиходеев великого князя (поименованы сын Шемяки Иван можайский и Василий Ярославич боровский), не ставиться владыке на достоинство нигде, кроме Москвы, и ни у кого, кроме московского митрополита; объявлялся потреб всему, что происходило во время минувшей войны с обеих сторон; а новгородцы обязались не мстить никоей хитростью и не держать нелюбья к новоторжцам и вообще к пригородам Новгородской Земли, из которых жители принимали сторону великого князя. Затем все прочее было повторением прежних грамот. Великий князь оправдывал па деле свое обыкновенное уверение, что он ничего не хочет более, как только хранить старину. Он сложил целование с тех жителей новгородской волости, которые во время войны этим целованием признали свою непосредственную принадлежность господству его, и обратил их в прежнюю зависимость. Великий Новгород, со своей стороны, согласно договору с отцом великого князя, отступался от ростовских и белозерских земель, приобретенных новгородцами. Согласно договору с Василием Темным, этот новый договор уничтожал также вечные грамоты — должна была употребляться великокняжеская печать. Ненавистный Новгороду черный бор положено давать тогда, когда окажется нужным (доведется). Договор заключен Новгородом не с одним великим князем, но вместе и с сыном его, и таким образом утверждалось наследственное господство московского рода над Великим Новгородом в нисходящей линии. Великий Новгород обязался заплатить великому князю, по определенным срокам 15 1/2 тысяч деньгами в отчет, а серебром в отвес: на Рождество Богородицы полтретьи тысячи (две с половиною), на Крещение 3.000, на Великий день 5.000 и на Успенье 5.000. Новгородцы должны были эту сумму заплатить (добить) за новгородскую проступку. Это называлось копейное, т.е. пеня, налагаемая победителем. Иван, по милости, скинул одну тысячу. Хотя в договорных грамотах н поставлялось, что все земли новгородские отдаются великим князем назад, однако положено было, что Новгород уступает великому князю несколько северо-восточных земель, и новгородцы составили на вече грамоту к старостам[35] этих земель, извещая, что признают их собственностью великого князя[36]  и слагают с них новгородское целованье [37] В заключение великий князь примири псковичей с новгородцами и поставил, чтоб все между ними осталось по старине, по прежним миродлоканчайным грамотам. Однако докончанье было более в пользу псковичей, чем новгородцев [38] После договора великий князь угостил, в знак мировой, нареченного владыку и новгородских послов и отпустил дружелюбно в Новгород вместе со своим боярином Федором Давидовичем. Последний должен был привести к присяге на сохранение договора весь Новгород, от мала до велика. Когда великий князь узнал, чте присяга дана и получил часть копейного, то двинулся с войском в обратный путь.

В Москве воцарилась радость побеждающей народности; Москва гордилась торжеством своего великого князя, как своим собственным; Новгород поклонился не только липу государя, но всей Москве; московская сила показала свой перевес над соперником. На последней стоянке перед столицей встретили великого князя его сын и брат, оставленные там в качестве правителей. За семь верст перед Москвой пестрела толпа народная; раздавались радостные приветы; праздновали старые и малые, и славные, и неславные. Когда Иван вошел в город, митрополит Филипп, со всем освященным собором, с крестами и хоругвями, шел с Каменного моста до площадного колодца, и благословлял и приветствовал воителя веры, кг.рателя отступников, хранителя правды,правосудного н милосердого государя! Слава великому князю! — восклицали москвичи: — победил супостатов, непокорных привел в свою волю, приобрел корысть и славу!

Новгород, в довершение своих неудач, получил известие, что и на Двине дело защиты старой свободы окончилось так же плачевно, как и па берегах Шелони. Слуга Великого Новгорода, изгнанник стола суздальского, князь Василий, пригпедп'нй на Двину с новгородцами и кореламн, собрал ополчение из двииян и заполочан, и поплыл на судах на встречу воеводам, когда они вступали с московским войском и с союзниками. 27-го июля, в тот самый день, когда победитель Иван прибыл на устье Шелони, сошлись неприятели и начали ожесточенную сечу. Бились на судах; вышли из судов; стали па берегу биться пешие, — не только бились обычным боем, но, за руки взявши друг длруга, резались. Москвичи порывались схватить двинское знамя, убили трех знаменщиков. Знамя три раза переходило из р\ к одного знаменщика в руки другого, и наконец досталось московским рукам. Уже солнце закатывалось; двиняне утомились, — потеря знамени придала им уныния; и пустились они бежать, потерявши последние силы; а москвичи погнались за ними. Сам князь Шуйский бросился храбро на врагов, но был пронзен стрелой: его схватили, посадили в лодку и еле жива увезли в Холмогоры. Войско его рассеялось. Москвичи брали двинские городки один за другим, жгли селения, убивали жителей. Двинская Земля подверглась тому же жребию, как и пространство от Торжка до Ильменя.

Так же расправлялись с поселянами берегов Мсты-реки те, которые были отправлены туда великим князем для разгрома. Вся волость новгородсчкая была опустошена; хлеб на полях сожжен или вытравлен лошадьми; хлеб в стогах и амбарах сожжен вместе с сельскими строениями; недобитые поселяне, потерявши имущества, спасали жизнь в болотах и лесах, и множество их потом умирало с голоду, от всеобщей скудости; и к пущей тягости Великий Новгород должен был платить великому князю копейное; а это копейное приходилось добыть от труда этих разоренных, лишенных пристанища, одежды, скота, утвари, орудий поселян, оплакивающих своих кровных, умерщвленных или сожженных живьем ратниками, своих младенцев, избитых о пни или брошенных в пылающие избы, — своих жен, изнасилованных, поруганных и замученных, свою горькую судьбу, доставшуюся в удел бедному труженику — страдать за какой-то Великий Новгород, который хотел свободно жить на счет трудов его, в угоду великому князю, домогавшемуся овладеть этими трудами, чтоб отдать их другим господам, — своим слугам! Участь Новгородской Земли была не отрадна в истории: много терпела эта страна, бедно наделенная природой, и от голода, и от мора, и от огня, и от нашествия неприятелей; но такой беды, — по замечанию современных летописцев, — не было на них от века, как и земля их стала. Московские философы утешались тем, что все это совершилось от их же людей-изменников, за их отступление к латинству, и людская кровь, и вся земская беда будет взыскана на них от Господа Вседержителя, а пострадавшие получат награду в будущем веке!

Говорится в народе, что одна беда приводит за собой другие. Так после ухода неприятеля над новгородскими поселянами самая природа дополнила бедствие, нанесенное москвичами. Народ из Русы и с Ильменского побережья, спасавшийся в городе, отправился отыскивать родные пепелища, па судах, с женами,с детьми и скотом, некоторые купили себе и готовые хоромы и погнали по воде. Много судов повезло изгнанников; вдруг сделалась буря с вихрем и грозой, вздулись полны и разорвали врознь вереницу судов. Они разнеслись по бурному озеру. Разлученные друг от друга не в силах были подать взаимной помощи; напрасен был крик и вопль; все суда, — говорит летописец. — были опрокинуты и поплыли по водам пустые: погибло тогда до 7.000 душ. А все это Господь наказывал их за лукавые мысли злурадных человек, — за их отступление к латинству, — прибавляет тут же летописец, не давая себе отчета, в какой степени виноваты были жители Русы в отступлении к латинству.

На другой год Феофил отправился в Москву и был там поставлен: церковная независимость Новгорода исчезла, как и гражданская. Иван обессилил вольный город, парализовал его силы; но, верный своей системе — не ломить насильно векового здания, а подкопав его основание, оставлять падать и разрушаться, и в свое время уничтожить легким прикосновением, — Иоанн не трогал новгородской старины, ожидая, когда судорожные движения пораженной жизни вызовут его нанести ей последние удары. Он милостиво отпустил даже пленников, которых из Русы послал окованными в Москву.

Партия патриотов не умерла. Несколько лет придавленная противной, она опять взяла верх; масса народа группировалась около ее представителей; новгородским посадником был выбран один из заклятых врагов московского самовластия — Василий Ананьин. Ему подобные патриоты заняли должности. Они не могли не питать злобы к своим противникам в Новгороде; плачевный исход борьбы 1471 года они приписывали их измене, двоедушию и трусости. Начались ссоры, драки, безладица. Афанасьевы, Селезневы, сын Марфы Борецкой — Федор, староста Федоровской улицы Панфил, ездивший к Казимиру, и другие главные представители бывшей литовской партии сделали набег на Славкову и Никитину улицу, приколотили некоторых из своих противников и ограбили их достояние. То же сделалось с боярами Полинарьиными. Буйство, неурядица, произвол личной свободы и прежде составляли характер новгородской жизни; теперь неистовство политических страстей доводило до высшей степени эти обычные качества. Люди московской партии не могли нигде себе найти управы: терпели насилия, поругания и обратились к великому князю — просить защиты. Этого и нужно было Ивану. В 1475 г. со своими боярами он отправился в Новгород и, доехавши до Волока, встречен был новыми жалобниками: они описывали ему свое тяжелое положение и просили суда и защиты. Великий князь, не выставляя на вид своих намерений, объявил, что едет в Новгород с миром, как будто для посещения своей отчины, — в гости к новгородцам. Зажиточные люди засуетились: надобно было принимать гостя, учреждать ему пиры и дарить его. По старым обычаям, князю, как и владыке, и вообще почетному лицу, делалась встреча. Феофил, степенный посадник, тысячский, несколько бояр и житых людей отправились приветствовать гостя; с ними был и неудачный защитник Заволочья — кормленый князь Василий Шуйский-Гребенка, — последний княжеского происхождения слуга Великого Новгорода. Новгородцы поклонились великому князю за девяносто верст от Новгорода, на реке Холове. Владыка привез ему в подарок две бочки вина, все другие по меху вина. Иван обошелся с ними ласково, устроил им походный пир и отпустил с честью. Несмотря на то, что в числе пирующих были Ананьин и Афанасьев, на которых великий князь уже сильно гневался, он не дал им заметить пи малейшего нерасположения. Новгородцы воротились довольные. В П лошкине, за двадцать пять верст от Новгорода, была ему другая встреча: явились старые посадники и бояре, и староста городищенский; первые поднесли ему по меху вина, староста от всех городищан бочку вина, 25 яблок и блюдо винных ягод.

21-го ноября приехал московский государь на Городище. 22-го ноября он пригласил к себе на обед владыку, князя Шуйского, степенного посадника, тысячекого и несколько знатных людей. Тут, как будто в укор новгородскому правительству, явились толпой просители из разных мест Новгородской Земли. Одни просили приставов оберегать их от московских воинов, а другие жаловались на свое управление. Земля эта, — говорит летописец, — долго в своей воле пребывала, великих князей не слушала; оттого и зла много было в этой земле — убийства, грабежи, кто кого насилил, тот того и разорял. 23-го Иван поехал в город. Княжеский приезд исстари был праздником; так казалось и теперь: владыка, с игуменами монастырей, с протоиреями соборов и со множеством духовенства вышел встречать его в священных одеждах; за духовными шли стройно чиновники, за ними толпился народ. Великий князь приложился к образам, напутствуемый благословением владыки, поехал прямо к св. Софии; там в глазах народа кланялся иконам и гробам, и слушал обедню, стоя на устроенном для него месте. Окончилась обедня. Феофил пригласил гостя на пир. Иван казался очень весел; после дружеских разговоров с новгородскими боярами и в видимо хорошем расположении духа, он уехал на Городище; владыка ехал за ним с вином: по обычаю, следовало гостя провожать с вином и выпить с ним, прощаясь, у места его жительства.

Через день после того, 25-го ноября, приехал к Ивану владыка с некоторыми значительными людьми, — в их числе с Василием Казимиром, бывшим прежде в плену у Иоанна. Неизвестно, призваны ли они были, или сами явились. Вдруг являются челобитчики из Славковой и Никитиной улиц просить суда. Ивану прежде известно было это дело, но он не показал этого: выслушал внимательно, дал своих приставов — звать к суду обвиняемых; а потом, обратясь ко владыке и новгородцам, сказал: И ты бы, мой богомолец, и вы, посадники нашей отчины, сказали бы Вел.икому Новгороду, чтоб дать своих приставов на этих насильников, на которых я дал моих. Я хочу раземотреть это дело; и ты, богомолец, и вы, посадники, у меня тогда будьте: мне хочется дать обиженным управу. Бояре, — сказал он, обращаясь к двум из своих бояр, — идите к отчине моей, Великому Новгороду, чтоб дал приставов на обидящнх братии своих!" Срок был назначен на другой день, 26-го числа, в воскресенье.

В этот день на Городище явились две толпы с двух сторон; в одной стояли истцы, в другой — ответчики. В числе последних был и сам степенный посадник. Иван расспросил, выслушал и сказал, что он жалобников оправляет, а тех, которые делали наезды, грабили и били, — обвиняет. Новгородцы с владыкой, стоявшие близ князя в качестве соучастиников суда, были в сущности простыми зрителями. Ответчиков великий князь приговорил к уплате требуемого иска, которого показано было на сумму полторы тысячи рублей, и приказал детям боярским взять несколько лиц под стражу, в том числе степенного посадника и Марфина сына. Феофил вызывался взять их на крепкие поруки в уплате требуемой суммы. Тут, взглянувши значительно на Афанасьева, великий князь сказал: — Ты пойман и в том, что мыслил Новугороду от меня, великаго князя, отдаться за короля!

Разошлись новгородцы.

Но на третий день после того услышал владыка, что великий князь не думает ограничиться только взысканием денег, а хочет казнить виновных за грабежи, побои и убийства в драке. Феофил с посадниками отправился к нему и стал просить помилования от лица всего Новагорода.

Великий князь отвечал: "Известно тебе, богомольцу нашему, и всему Великому Новугороду, нашей отчине, сколько от этих бояр чинилось лиха и прежде, а нынче, что ни есть лиха в нашей отчине, все от них чинится; как же мне их за то лихо жаловать! " И он отправил в оковах в Москву Василия Ананьина, Федора Борецкого, Ивана Афанасьева с сыном Алферием, Богдана Еси-пова, Лошинского. Тогда владыка стал просить за других. Так как последних Иван Васильевич не считал главными своими неприятелями, то сказал, что прощает их, только с тем, чтоб они загладили свою вину. Вслед затем великий князь принимал другие жалобы на бояр и защищал обидимых. Великий князь действовал с большим расчетом. Он уцепился за давнюю неприязнь черни к боярам; он этим показался защитником бедных против богатых, слабых против сильных, и оставлял к себе расположение.

Но усобицы в Новгороде были такого свойства, что когда сами бояре ссорились между собой, то искали опоры в черном народе; а черный народ вооружался против бояр, и в то же время примыкал к другим боярам. Так вращались политические партии, и одна против другой подбирала пособников себе из черни, выставляла противников утеснителями, а себя охранителями черного народа. Великий князь знал, что враждебная ему партия успела привлечь на свою сторону толпу, и обидчиками народа явились в глазах народа бояре московской стороны; надобно было представить народу, что обидчики его есть именно бояре, противники великого князя, которые не только народ на дурное увлекают, но и обижают: потому-то он придал суду над своими врагами такой характер, как будто он судил их как врагов и утеснителей народа.

После суда начались угощения. Богатые новгородцы один за другим устраивали у себя пиры и приглашали великого князя. После каждого такого пира следовали подарки Ивану: обыкновенно ему дарили корабленники, — португальские золотые монеты с изображением корабля, бывшие тогда в ходу: их давали по тридцати или по двадцати штук; дарили сукна поставами, рыбьи зубы, бывшие тогда роскошью, золотые ковши, кубки, лисиц, соболей, некоторые дарили бочки вина. Так прошел декабрь и январь. Иван Васильевич отличался наследственными хозяйственными наклонностями московских государей — собирать все возможное к себе в дом. Гостя следовало дарить: так было в обычаях. Даже те, которые не успели учредить пиров и покормить его, приносили на i ородище подарки; не только жи-тые люди, купцы, но и молодые (черные) люди, приходившие с челобитьем, приносили дары. Со своей стороны и великий князь жаловал — кому камку, кому ковш, кому одежду, смотря по достоинств)'. Его свита также принимала подарки, требовала их, когда медлили давать, и даже сама грабила. Расположившись по селениям и монастырям, во множестве окружающих Новгород, люди великого князя, — говорит летописец, — причиняли большие насилия жителям посадов по обеим сторонам Великого Новгорода. Нагрузивши свои повозки добром всякого рода, великий князь попрощался дружелюбно с новгородцами 26 января. Владыка, князь Василий Шуйский и несколько знатных особ провожали его до первого стана, и н последний раз подарили ему на дорогу вина, а великий князь сделал для них прощальный обед и дал им прощальные подарки. Всем этим великий князь показывал, что он держит Великий Новгород по старине и посещает его, как посещали исстари князья. Но разница была та, что тогда приемы делались по воле, а теперь — по неволе. В последних числах марта 1476 г. Новгород отправил в Москву посольство, просить отпуска задержанных. На челе посольства был владыка. Великий князь принял их ласково, угощал пирами — и не отпустил из задержанных никого.

Самое важнейшее дело его было — суд. Великий князь ухватился за эту ветвь самобытности Новгорода и притом так, что, казалось, не он сам начинал, а новгородцы ему подают право к дальнейшим переменам и стеснениям их свободы. Он рассчитал, что после суда на Городище придут судиться к нему и в Москву.

Издавна одно из важнейших прав новгородской свободы было то, что новгородца нельзя было судить в чужой земле, на низу. Новгородец — вольный человек, подлежал только своему суду. Теперь нарушалось это право, и повод к нарушению давали сами новгородцы. Один из бывших посадников, Василий Никифоро-вич Пенков, поехал в Москву судиться с Иваном Кузьминым. По их примеру отправились в Москву за тем же и другие: житые люди, вдовы и поселяне. Это было под руку и боярам, и житым московской партии, которые, по злобе своих противников, не могли найти управы на новгородском суде; кстати было это и черному народу: великий князь выказывал себя его защитником против знатных и богатых. Великий князь хорошо пользовался слабыми сторонами новгородской жизни и употреблял для своих видов эту давнюю вражду сословий. Из Москвы отправляли приставов за ответчиками. В числе последних был некто Заха-рия Овинов, также из бывших посадников; призванный сначала ответчиком, он для своего оправдания стал сам истцом на других. В Москве принуждали тех, которые искали там управы, произносить присягу государю; а эта присяга имела такой смысл, что те, которые ее давали, признавали над собой непосредственную власть великого князя; — по выражению того времени, — задавались за государя.

27-го февраля 1477 г. между такими челобитчиками приехали в Москву подвойский Назар, да дьяк веча Захар. В Москве разумели их послами от владыки и всего Великого Новгорода. Вместо того, чтоб великого князя и его сына, которого имя поставлено в договоре вместе с отцовским в значении соправителя, назвать господами, они назвали их государями. С утверждением самодержавного начала получили важное значение титулы, которые впоследствии играли такую значительную роль в нашей государственной истории, и не один раз служили предлогом к войнам. Великий князь тотчас придрался к этому, и на вопрос о титуле завязал решительное дело о судьбе Великого Новгорода. Он отправил в Новгород послов, бояр своих — Федора Давидовича, Ивана Тучкова и дьяка Василия Далматова, — нарочно по этому вопросу.

Ставши на вече, послы сказали: "Великий князь велел спросить Новгород: какого государства он хочет?

Вече заволновалось. — ' Мы не хотим никакого государства! — кричали новгородцы.

[34] Иначе Арзубьеву.

[35] На Пинегу, на Кевролу, на Чаколу, и на Пермькамскыя, и на Пильи горы, и на Немьюгу, и на Пинешку, и на Выю, и на Суру на Поганую.

[36] Земли осподы великих князей.

[37] А то крестное целование Новгороду с вас долов

[38] Взял с Новгородны выше перваго, как Псковичи хотели