Третий рай: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Охота сегодня не налаживалась - с темной обочины дороги только совы вспархивали белыми тенями, несколько секунд виднелись в желтоватом свете фар и легко уходили в холодную пустоту осеннего неба. Один раз добыча выскочила на обочину и помчалась по границе дороги и поля - Сашок нажал на газ, правая сторона машины затряслась по выбоинам, мотор раздолбанной пятерки взревел, но заяц вдруг столбом поднял пушистый хвост и одним прыжком взлетел на белеющий в метре от дороги ствол столетней березы. Сашка матерился сквозь смех, на суку светились двумя точками глаза насмерть перепуганного кота, да еще вдалеке, в нескольких километрах, появилось слабое свечение фар встречной машины. Теперь оставалось только ждать - если и попадется у дороги косой, то он шарахнется в поля, либо попадет под колеса. Саша же, как настоящий охотник, брал только ту живность, которую добыл сам. Один единственный раз он подобрал с дорожного покрытия аккурат поперек раскатанного тяжелым колесом внедорожника зайца, но из за этот единственный случай долго потом себя корил. Ну хотелось ему жрать, хотелось мяса, что тут поделаешь. Да и заяц-то был еще теплый, к тому же практически освобожденный от содержимого. Санек закинул тяжеленькую тушку в пакет и в багажник, рядом со старыми инструментами. На этом зайце он продержался почти два дня. В тот раз охоты тоже не было - ушастые зверьки высвечивались на краю дороги раз пять, но все, видимо, были уже опытные и хорошо знакомые с повадками ревущих и быстрых огненноглазых зверей. Эти существа, оставляющие после себя удушливую вонь, были опасны только на дороге, но вне ее совершенно беспомощны. Косые просто сидели, нагло рассматривая редкие машины, или, если урчащее чудовище виляло в их сторону, делали ленивый прыжок в безопасное поле.

Редко кто, ослепленный фарами, оказывался на самой дороге и мчался во весь дух - таких дурачков звери с горящими глазами настигали быстро и, убив, бросали.

Саня видел зайцев, видел, как спокойно они уходили в поля, и не мог ничего сделать. С ружьем было бы другое дело - но двустволку, доставшуюся ему еще от отца, он продал соседу- куркулю в прошлогодний месячный запой. Сосед был существом странным, невесть откуда появившийся человек с мертвыми глазами, страшной силой в жилистых руках и скупой на слова. Он не пил, чем сразу настроил против себя почти все мужское население деревни, одинокими деревенскими бабенками тоже не интересовался, к внешней жизни никакой интереса не проявлял. Он работал, как заведенный, с утра до поздней ночи, починил без посторонней помощи купленную за бесценок бревенчатую развалюху, вспахивал огород - причем лопата в его руках входила в землю, как в масло, без упора ногой.

Разговаривать с ним было невозможно - оторопь брала от пустого пристального взгляда. По деревне упорно ползли слухи, что он - то ли пришелец, то ли сумасшедший, то ли маньяк. Единственное, что примиряло соседушку с коренным населением - так это удивительная безотказность. Он покупал все ненужные вещи, которые страдающие похмельем мужики тащили ему, и давал за них столько, сколько просили. Он купил косу у кривоного Кольки за пятьсот рублей - точнее, не косу, а кривую полосу заржавленного металла, проволокой примотанную к серой рассохшейся палке, он купил швейную машинку, которая работала последний раз в тысяча восемьсот третьем году, и, как венец всего - он купил аж за пятнадцать тысяч ружье у Санька. Сашка ходил от такой удачи как шальной, жил на скамейке возле дома Тамарки самогонщицы, пока она, озверев от оглушительных песен за полночь, не спустила на него цепного кобеля. Тот, хоть и был за забором, умудрился таки вонзить клыки в тощий Сашкин зад, и тому пришлось перебраться другую сторону деревни и пить, и спать там в одном из брошенных домов.

После этой продажи удача надолго отвернулась от Санька - он вдруг почувствовал себя важным и значительным. Выразилось это в том, что он тряс стопочкой тысячных бумажек перед бригадиром и кричал, что откроет свой магазин, что это только маленькая толика свалившихся на него от почившего забугорного родственника миллионов, что он выкупит полуразорившийся колхоз и наведет здесь порядок...

- А ты - кричал он бригадиру - красная морда, будешь у меня общественный сортир чистить, специально для тебя его отстрою.

Бригадир был скор на руку и злопамятен - нос, свернутый начальством на сторону, срастался и болел очень долго, а постоянная, хоть и за гроши, работа трактористом была потеряна навсегда. Если не навсегда, то на несколько лет - точно. Оправившись от запоя, Санек понял бесперспективность существования и вложил оставшиеся восемь тысяч в машину. Золотые руки и любовь к технике позволили привести ее в довольно сносное состояние. Конечно, ни один техосмотр она бы не прошла, но кто будет проверять на безлюдных рязанских дорогах?

Теперь он не пил и был владельцем личного автотранспорта. Летом машина давала жить, худо- бедно - с рязанской электрички сходили дачники, и на развозе их по деревням можно было зарабатывать.

Осенью Санек торговал грибами на трассе и по ночам сбивал зайцев.

Картошка был со своего огорода, мясом обеспечивали поля и темнеющий по горизонту лес - так что жить было можно.

Санек курил, вприщур поглядывая на близкое, переливающееся льдистыми искрами звезд небо, слушал потрескивание остывающего мотора. Зарево дальней машины то становилось ярче, то пропадало почти совсем - живность, спугнутая им, скоро опять подтянется к нагретому за день асфальту. Что им делать на опасной дороге, Сашок не понимал, да и не задумывался. Думать должны те, кому это интересно, а ему лично было в этом мире интересно немногое. Он мечтал о хорошей машине и о телевизоре с плоским экраном - чтобы его можно было повесить на стену, напротив кровати, туда, где сейчас висит доставшейся от матери ковер с желтыми оленями и розовым закатом - и смотреть на далекую жизнь, отлучаясь только в будочку за огородом. О телевизионных и киношных красавицах он даже не задумывался - уж больно они тощие, обезжиренные и на одно лицо. А если будет машина, если еще в черной избе засверкает яркими краскам телевизор с плоским экраном, то на них, как мухи... то есть как мотыльки на огонь потянуться девки со всей округи.

Он смутно догадывался, что на покупку вожделенных символов роскоши требуется много денег - но даже не представлял, сколько, и поэтому на расстраивался. У человека должна быть мечта - считал он - и зачем связывать ее с такими приземленными вещами, как деньги? Мечта, которую можно потрогать, это уже и не мечта вовсе, а так...

Непонятно отчего, Санька вдруг стала угнетать окружавшая его привычная тишина, потянуло к жилью, которое мигало гораздо слабее звезд где-то в непроглядной тьме. Он включил радио.

Сразу стало легче - бодрые певички бодрым голосами пищали о несчастной любви, бодрые диджеи бодро несли несусветную чушь, вклиниваясь прямо в середину песни, бодрые слушатели кричали - вау!! Супер!! - в ответы на жизнерадостные бессмысленны вопросы.

Саша озадачено поскреб затылок. Ну никак он не мог влиться в общее настроение и зазубрить модные слова. Выпив холодного пива в жаркий день, он говорил - хорошо, замечательно, прекрасно, великолепно - и подозревал, что можно найти еще с десяток слов, обозначающих райское расслабление, но вот самое модное слово напрочь выскакивало у него из памяти. В итоге подружки уходили с более продвинутыми ухажерами, и из лопухов доносились, дразня, сладостные взвизги - вау!

Саша от досады грыз горлышко бутылки продвинутого пива зубами, но в самый нужный момент проклятые слова опять забывались.

Вот так он и стоял, не замечая бодрящий сквозь рубашку осенний холод, и бормотал. " Вау, супер, супер, ни дна тебе, ни покрышки, супер, супер, мать твою за ногу, я тебя выучу, сельдерюжка проклятая... вау, вау, вау... завтра Таньке скажу - у тебя дойки - вау!! Нет, дойки... здоровые такие, мягкие, теплые... не вау, а как его... супер. А губы - толстые, сочные, и помада не нужна... вот блядь, и губы - супер. А что же тогда - вау? А, вау - это когда я ее за жопу возьму. Как даст она мне в рыло, вот и будет вау. Нет, я сначала крикну - вау, и хоп ее за корму. Тут уж она ничего и сказать не сможет. Кадреж по полной программе..."

Он даже прищурился от удовольствия, представив, как млеет и расплывается подруга под натиском волшебных слов современности - как, интересно, она сможет сказать нет?

Саша неожиданно ощутил холод - старая байковая рубаха, которая была куплена в областном центре, в секонд-хенде ( На улице до сих пор привлекает внимание прохожих замечательная реклама - Продукты. Сэконд-хенд.) и была предметом его гордости, была жидковата для осенней деревенской ночи. Зарево далекой машины вдруг ушло в сторону и погасло. Магнитола в салоне взвыла непонятными звуками, захрипела и затрещала, окурок, про который Санек в эротических мечтаниях совсем забыл, на последней затяжке обжег пальцы - оставалось только потревожить ночь восьмиэтажным виртуозным деревенским матом и плюхнутся в родной, пропахший табаком и дорожной пылью салон.

В этот момент Санек почувствовал где-то в глубине странный протест. Что-то необъяснимое будто держало его на месте - для того, чтобы повернуть ключ зажигания, Сашку пришло напрячь всю имеющуюся волю. Но воля закончилась сразу, как только двигатель заурчал. Саня достал сигареты, удивляясь появлению странного паралича, который случился у него первый раз в жизни, и закурил. Он неожиданно ощутил свою крохотность и незначительность - бездна над головой, мерцающая звездами, словно бриллиантами тонкой огранки, живущие своей, от человека независимой жизнью поля, не изменившийся за сотни лет лес, в который ночью и с ружьем заходить-то было опасно. И в центре всего этого - ржавое творение человеческих рук с просевшими амортизаторами, заклеенным изолентой лобовым стеклом и синим от непрогоревшего бензина выхлопом. Общее убогое состояние машины не красили даже компакт-диски, которые Саня наклеил по краям переднего стекла, кожаная оплетка на руле и собачий хвост, натянутый на рычаг переключения скоростей.

Санек впервые почувствовал неудовлетворение собственной жизнью - но, в то же время, и странную любовь к ней. Его никто не трогал, и он не трогал никого. Он вольно жил - после армии это особо чувствовалось. Ради свободы он лишил себя даже постоянного заработка. Впрочем, пока не было семьи, постоянный заработок был ни к чему.

Мать сошла в могилу вслед за отцом, пережив его только на несколько лет - и после ее смерти, хоть и грех такое говорить, Саня вздохнул с облегчением. Страшно было наблюдать за неуклонным и неодолимым превращением человека, которого он любил и с которым было связано столько светлых детских воспоминаний, в злобное взлохмаченное существо неопределенного пола, готовое на все за бутылку мерзкого пойла, изготовляемого местными самогонщиками.

Санек ничего не мог поделать - в светлые промежутки мать клялась всем святым, что бросит пить, что все понимает. Делала она это настолько убедительно, что верил не только Саша, верила и она сама. Но потом она исчезала, чтобы приползти домой ночью, в грязи, с разбитым в кровь лицом и спущенными штанами. Ни ругань, ни уговоры не действовали. Если она не обещала бросить пить, то твердила, что никакой она не алкоголик, что просто выпивает понемногу и кричала, что Санек сам подлец и подонок, что цель у него одна - унизить мать, растоптать ее достоинство и вывалять в дерьме.

Поэтому, когда однажды он нашел ее на хоздворе, в курятнике, из которого хозяйка давно пропила всех кур, с закатившимися под лоб впалыми глазами и вытянутым открытым ртом - после первого шока и рыданий он испытал постыдное облегчение. Тот, кто на небесах, перестал его мучить прижизненной агонией некогда сильного человека и забрал женщину себе. От матери остались - фотоальбом, не десяти страницах которого уместилась вся жизнь, и простенькая икона в деревянном, крашенном серой краской застекленном ящике. Местный батюшка от нищеты украшал иконы своих прихожан, как мог - цветами из крашеной стружки и елочной мишурой. Санек хотел было выкинуть иконку, которую и видно то не было под стеклом серого ящика в стружечных цветах, но как- то не поднялась рука.

Санек выругался - второй раз за час окурок обжег пальцы. Морок, который мешал ему тронуться с места, развеялся и Саша, выжав сцепление, надавил на газ. Он знал по опыту, что от тяжелых воспоминаний лучшее средство - дорога и скорость и гнал, зная, что в этот час на дороге могут быть только совы и зайцы.

Нельзя сказать, чтобы скорость, с которой он гнал по деревенской дороге, была очень высокой - он знал большинство крупных ям на всем ее протяжении. Но опасался того, что пьяные трактористы, устроив ралли между гусеничным и колесным тракторами, разворотили покрытие в самом неожиданном месте. Такое случалось, случалось и не такое. Поэтому он ехал, не выжимая больше пятидесяти километров в час, и был вполне доволен - призрак матери был оторван ветром и остался где-то в черной пустоте позади.

И удача ему улыбнулась, впервые за ночь - из кустов вымахнул рыжеватый заяц и погнал перед бампером, яростно выстреливая задними лапами и прижав уши к спине. На лице Санька появился недобрый оскал - безмозглое создание могло одним прыжком очутиться в безопасности, но продолжало мчаться вперед, уверенное, что на хорошей дороге от погони уйти легче. В зеркале заднего вида появилось свечение - его кто-то догонял, мощная машина с галогеновыми фарами.

Пятерка взревела, заяц ушел под капот и закувыркался сзади на покрытии, исходя детским криком, Саня отвлекся на него, жалея, что наезд был неточным - и в этот момент на пути его возникла, выступив из темноты, нескладная фигура.

Саша ударил по тормозам, но было поздно - машина вздрогнула от сбитого грузного тела, лобовое стекло разлетелось и хлестануло по лицу крупой стеклянных осколков, и перед глазами полуослепшего от крови и шока Санька завертелись чернота полей, освещенные дыры дороги и человек в ватнике, неуклюже и угловато, словно громадная сломанная игрушка, бившийся на одном месте. Потом смятая, как консервная банка пятерка остановилась, завалившись одним колесом в канаву, и Саня, находясь на грани обморока, увидел слепящие фары и никелированное рыло тормозящего внедорожника.

То, что происходило дальше, напоминало то ли плохой боевик, то ли фантастической триллер - два коренастых человека в черных костюмах вышли из джипа и направились к сбитому. Агонизирующего и кричащего зайца одним отбросил с пути ударом ноги, как футбольный мяч.