Буратино: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

   Передние двери в поварне заперты изнутри. Даже оконца по фасаду заткнуты. Затычка оконная называется. Помнится, я в Юлькиной избушке долго на них любовался. Но ведь это только фасад.

   Я, конечно, не крот, не герой, совсем не великий, я только учусь. Попытка обойти поварню по кругу сопровождалась массой ощущений. Большей частью - в босых ногах. Крапива... Но есть еще осот. А как вы относитесь к прогулке по расколотым костям крупного рогатого? А у рыб целый, ой-ей-ей!, инфракласс так и называется "костистые". Хорошо хоть помойка отнесена от поварни. Но вот пространство между ними... Радует, что здесь еще не знают картошки. Потому что навернуться на склизких картофельных очистках, которые, по моим наблюдениям, составляют львиную долю кухонных отходов в моем времени... Хорошо, что сами львы не знают про эту свою дольку. А то бы они таких... делильщиков...

   А особенно неприятно то, что с тыльной стороны окон нет вообще. А дверь "служебного выхода" заперта изнутри. Но! Да здравствует разгильдяйство и бесхозяйственность! Щеколда прибита изнутри на дверь, а не на косяк. А дверь - щелястая. А вот если взять... рёбрышко из тут же лежащего, но "недоеденного", и всунуть... Не возле косяка - здесь все правильно сделано - не всовывается. Был бы крючок - не поднять. Но у щеколды два взаимозависимых конца. И поднимать или давить можно любой. Нет, не так. Все-таки крючок был. И петля от него на косяке осталась. Поэтому несколько... анизотропно получается - доступный конец можно только опускать. Раз можно - делаем. И это - правильно.

   Щеколда сдвинулась, я тихонько оттянул на себя дверь. Стараясь не пропускать много света в темноту внутри, ввинтился в щель, прикрыл за собой дверь и замер у стены.

   Глаза привыкали к темноте, нос - к запахам кухни и прошедшей пьянки, уши вылавливали дыхания.

   Свет от щелей в двери рядом со мною позволял любоваться выразительной картиной: "утомлённые любовью на мешках с репой". Наверное, с репой, поскольку картошку еще... Ну, об этом я уже погрустил. Утомлённые любовью, а не просто соитием, поскольку она его обнимает во сне. Дама довольно молодая, беленькая. В полутьме хорошо видна вся, кроме небольшой части в районе шеи, где осталось что-то из одежды. Интересно, а не матушка ли это той девчушки со двора? Которую "мужики злые мучают". То-то она замученная так к нему прижимается во сне. А партнёр у нее... Судя по густому обволосению тощих ног - лицо кавказской национальности. Лица не видно - волосы дамы закрывают. Ну и ладно - не мой клиент.

   Глаза привыкли - можно тихохонько... продолжить... исследование местности. В соседнем помещении - абсолютно темно. И никто не дышит. Предположительно - пусто. А вот там, где плита - тут храп стоит. Густой. В две пьяных, простуженных глотки. С всхлипываниями, руладами и переборами. На два голоса - мужской и женский. Хорошо это у них получается. Как-то даже симфонично и где-то гармонично. Свет здесь откуда-то сверху, от дырки вокруг трубы. Мало, но есть. А вот и источники звуков, за печку завалились. Тоже хорошо устроились. Хоть и на поленнице, но покрыли её тулупом. Тоже очень выразительно. Лежат. Она ничком, он на спине. Она даже лицо свое от него отвернула. Но в руке зажала его инструмент. Весь в кулак собрала. Он тоже от неё отвернулся. Но руки с ягодиц не убрал. Лица не видно. Храбрит? Нет. Кольца обручального нет. Мог, конечно, снять. Тогда должен был след остаться. Темновато здесь. Вроде не похож - чересчур широкие у мужика плечи, судя по положению верхней части его дамы. Идём дальше.

   А дальше - едальня. Она же обжираловка, тошниловка, столовая и пр. Часть поварни, выделенная под место повседневного общего приёма пищи. Сюда-то и ведут двери входные, запорами заложенные. И темно здесь... как при полном запоре у патриотов желудочно-кишечного... А еще здесь кто-то дышит. Я вчера, перед встречей своей головы с поленом, сюда вон с той стороны вошёл. Тут вроде бы прилавок какой-то был. Вдоль той стены столы со скамейками. Потом меня Яков по голове поленом... Значит, вот там идут оконца фасадные. Придётся открывать, иначе я Храбрита просто не найду. Шагаем в темноте... А вот и нет - опыт Саввушкиного подземелья пригодился. Опускаемся на колени и... медленно, ощупывая перед собой одной рукой и касаясь стены второй...

   Когда под рукой вдруг обнаружилось что-то мягкое и мокрое - я чуть не заорал. От неожиданности. Потом чуть успокоившись, ощупал - какая-то мокрая дерюга. Запах от неё... Характерно мочевинный. И попукивает. Мочевинное дёрнулось, задело меня конечностью, что-то бормотнуло. Я снова, осторожно, кончиками пальцев провёл по... этому. И обнаружил сапог. И рукоятку засапожника. Простенькую такую рукоятку, тряпкой обмотанную. Вытянул, одновременно прикидывая, может ли это быть Храбритом. Вряд ли. Противника нужно уважать. Храбрит до такого... обделанного состояния... Сомневаюсь. И насчёт такого бедненького засапожника... Сомневаюсь - два раза. А ножик мне пригодится. Предчувствую. Пошли дальше.

   Дальше я просто задел его рукой. Он сидел за столом, положив голову на руки и спал. Единственный из всех четверых - сидячий. Единственный, кто остался за столом. Тихо спящий. Без храпа, без всхлипов, бормотания и выкриков. Правда, в одной рубахе без верхней одежды. Жарко им от выпитого было. Я одними кончиками пальцев нашёл у него на спине левую лопатку, приставил чуть ниже позаимствованный ножик ("как бы коротковат не оказался") и со всей силы двумя руками на выдохе - от себя. Он вскрикнул, выгнулся, попытался сунуть руку за спину. Я надавил сильнее. Все-таки длины клинка оказалось достаточно. Он упал лицом вперёд на стол. Там что-то загремело, покатилось. Пару мгновений он еще дёргался. Все.

   Темно. Катящаяся посудинка завершила свое качение с обычным ускорением звучания в конце личной траектории перед полным падением и затиханием. Мокрый персонаж пару раз по-плямкал губами. Тишина.

   Теперь откроем оконца и оглядимся. Ме-е-едленно. Я наконец добрался до фасадной стены. Где-то здесь. Дверь с засовом попалась под руки. Рано. Сниму засов - придёт Яков с местными. А мне еще надо осмотреться и убедиться. В правильности исполнения отеческого наказа. Наконец - окошко, в нем затычка. Не вынимается, не выдёргивается. Спокойно, Ванюха. Это не враг. Это предмет неживой природы. "Природа изощрённа, но не злонамеренна". Не надо перекашивать, не надо так трясти. И трястись. Никто к тебе не подбирается со спины. Спокойно.

   Наконец, затычка вынулась. Я успел отвернуть лицо, чтоб не быть ослеплённым дневным светом. Пусть и через муть бычьего пузыря. Проморгался-огляделся. А вон на полу в углу и мой дрючок валяется. Родненький-родименький. Никого ближе тебя у меня в этом мире нету. Теперь посмотрим. Точно. Храбрит лежит лицом в стол, в спине нож. А он точно мёртвый? Надо проверить. А ну как вскочит? Страшно... Потыкал дрючком. Нормально. Пульс на шее не прощупывается. Вроде бы все, теперь - выход кавалерии. Снял засов, открыл дверь... Как хорошо-то... на воле.

  -- Что стоите? Идите, разбирайтесь там. Я вот свой дрючок забрал.

Глава 42

   Я, с закрытыми глазами, сидел на крылечки поварни, гладил свой дрын берёзовый и приходил в себя. Хорошо-то как. Птички поют. От домов еще тень прохладная, утренняя. Курочки по двору ходят. Не спешат, по зёрнышку выклёвывают. Где-то внутри поварни вдруг раздались крики, мат, звуки ударов, грохот падения. А ведь переколотят мужики всю посуду. Ну и пусть себе. Однако пришлось открыть глаза. Прямо передо мной, низко наклоня голову, стоял Яков и внимательно меня разглядывал. Исподлобья. Интересный мужик: внешне мурло-мурлом. Глазки маленькие, волосы чуть ли не от бровей. Нос... И была-то картошка, а из неё еще и пюре делали. Фигурка та еще... помесь медведя с каракатицей. А соображает хорошо. Медленно несколько, но -- правильно. И при этом молчит. И дело делает. Как говаривал Владимир Ильич: "лучше пусть десять делающих останутся формально вне, чем хотя бы один болтающий - в...".

  -- Ну?

  -- Яков, ты, может, и рвёшься в извозчики. А я вот в кобылы извозчицкие - нет. Не нукай. Не запряг еще. Говори нормально.

   У него в одной руке меч. Что само по себе свидетельствует... о возможных осложнениях процесса взаимопонимания. А в другой - нож, которым я Храбрита... Вот этот нож он мне к носу и сунул.

  -- Это что?

   И очень плохо, что кроме него на крыльце никого. Все внутри. Если он меня сейчас хоть с левой, хоть с правой... Тут дверь распахнулась, и из неё вывались четыре мужика. На какой-то тряпке они тащили тело Храбрита.

  -- Эй, Яков, куда его? В баню?

   Яков молча кивнул. А вот мне молчать уже нельзя.

  -- Постойте. Ты вот, Яков, про ножик спрашивал. Вот про этот. А сам-то что - не сообразил? Там на полу за столом еще один лежит. Весь обделавшийся. Ножик - его. Я так понимаю, что они вчера выпили, и тот обделанный - боярину нож в спину и вогнал.

   Полная фигня. Для опытного-внимательного. Из убитого едва-едва кровь течь перестала, тело не остыло. А что делать? Ждать от двух до шести до полного окоченения?

   Яков внимательно посмотрел на меня, на нож в своей руке, на лежащего на тряпке покойника, на мужиков, снова на меня. Но озвучить ничего не успел, включились мужики-носильщики:

  -- Не, ты чего, Корька, он, конечно, гнида известная, как какую пакость - он завсегда. Но вот так с ножом... да ни в жисть, да он слабоват будет, да он тихий такой гадёныш...

  -- "В тихом омуте черти водятся". Нож - его. Он один с боярином оставался, остальные с бабами разошлись. Боярин выпил лишку и на столе уснул. Этот... мог ему нож воткнуть. Со страху от сделанного обделался и завалился. Сейчас я за дрючком своим пришёл, свет открыл и видно стало. А этот... он что, часто спьяну обделывался?

  -- Не... вроде такого... он, конечно, трус, но чтоб от вина... не...

  -- Вот и я говорю: зарезал, испугался, обделался.