О-о-о… плевательницу… спасибо.
Я долго стоял на противоположной стороне улицы и не мог решиться. Постучать в дверь… это же так просто, все сразу и выяснится… но я словно закоченел. Стоял и сочинял речь… Начал-то я еще в дороге, осталось только окончательно отшлифовать да продумать возможные варианты, чтобы в любом случае нашлось что сказать. Ну точно студент перед экзаменом. Руки у меня тряслись, ноги подгибались, нужные слова не приходили в голову. Между мной и вожделенной дверью сгущался непроницаемый мрак.
Как они жили тут без меня? Больше пяти лет я мечтал об этой минуте — и вот сейчас (надо же!) отчаянно трушу, прямо душа в пятках, словно у солдата отступающей армии.
Краем глаза я заметил мужчину с большим пакетом, очень важного с виду, с козлиной бородкой. Мужчина подошел к двери Лоттиного дома и дважды громко постучал. Я отступил поглубже в тень. Дверь медленно отворилась… Погоди… минутку… вытри… молодчина. На пороге стояла Лоттина мама в длинном элегантном зеленом платье, ее поседевшие волосы были собраны в тугой узел. Казалось, она очень рада гостю.
— Я внес все необходимые изменения, о которых вы просили, — торжественно объявил господин с бородкой, бережно передавая пакет.
— Покорнейше благодарю, герр Кляйн. Лотта будет на седьмом небе.
Господин поклонился:
— Рад услужить, фрау Штейнберг.
Они сердечно попрощались, и важный мужчина пошел своей дорогой.
Я догадывался, что находилось в пакете, и это было выше моих сил. Развернувшись, я поплелся восвояси… добрел до конца улицы и повернул обратно. А потом опять повернул, и еще, и еще… На одной чаше весов были гордость и сострадание (ну зачем портить Лотте жизнь за неделю до свадьбы), на другой — пройденные десять тысяч километров. Я задыхался, сердце у меня колотилось, я уже видеть не мог мерцающее во тьме бронзовое дверное кольцо…
И я подошел к двери и с силой грохнул кольцом о голубую филенку.
Дверь открыла госпожа Штейнберг, в зеркале за ее спиной я увидел Лотту в свадебном платье.
Сердце мое перестало биться.
Госпожа Штейнберг меня не узнала.
— Что вам угодно? — сухо спросила она.
А я стоял и глядел на Лотту… язык не ворочается… и не узнавал ее. У девушки, что приходила ко мне во сне, волосы были светлее, скулы выше, лицо печальнее. Нет, не ее я целовал в юности над рекой Сан, эта красавица в белом платье была чужая.
Как странно, я, а не жених первым увидел ее в свадебном наряде…
Я хотел окликнуть ее, но язык меня не слушался.
Она отвернулась от зеркала и посмотрела на меня.
Мне бы бодро улыбнуться, щелкнуть каблуками. А я прислонился к косяку и зарыдал.
Госпожа Штейнберг пробормотала что-то и сделала шаг в сторону.
Лотта узнала меня сразу.
Мы долго стояли в молчании, чуть дыша, и глядели друг на друга.
Минута была мучительная. Я видел себя ее глазами, такого гадкого, безобразного, плюгавого. Я словно стоял на эшафоте в ожидании казни: вот сейчас все и решится, раз и навсегда, и от меня уже ничего не зависит. Никакой надежды во мне уже не было.
Только не затягивай, молил я ее про себя, не надо вежливых экивоков. Отказала — выпроводила — и делу конец.
Губы ее зашевелились.
Неужели я забыл ее голос?
Или оглох?
— Мориц, — прошептала Лотта, — вот ты и вернулся домой…
И бросилась ко мне.