Младший кадж отошел на несколько шагов, набросил капюшон, скрестил на груди руки. Нестор покачал головой. Прошептал чуть слышно:
— Ты запомнишь день, брат Таисий, когда впервые пожалел свою жертву. Ибо именно в этот день стал ты истинным каджем!
Допрашиваемый дико выл, дергаясь на дыбе, словно приколотый булавкой жук. Слезы вперемешку с кровью и слизью из носа текли по искаженному лицу. Гастон Черный поморщился и дал знак кату опустить дыбу. Чего доброго, этот молодец помрет. Раньше времени.
Палач, волосатый детина с грустными глазами на круглом и добром лице, повиновался. Затем, следуя новому знаку Гастона, окатил всхлипывающего арестанта водой из ведра с погнутым дном. Глава Тени потер подбородок и подступил к пленнику.
— Ты ничего не добьешься своим упрямством, элигерец, — устало проговорил теневик. — Будешь отвечать? Ну, посуди сам, мне не доставляет никакого удовольствия тебя мучить. В конце концов, я же не зверь. Но служба, понимаешь, служба! Слышишь меня, а?
«Надо говорить проще. Парень явно не из аристократов».
Худое, длинное тело арестанта дернулось. Косящие глаза со страхом смотрели на утомленное лицо Гастона. Но элигерец упрямо молчал. Потер руки кат, поднял вгору печальные глаза, и допрашиваемый тихо заскулил от ужаса. Гастон вернулся к столу с кривыми ножками, что бесформенно грудой темнел в углу, взял лист шершавой грубой бумаги. Шелест смешался с ворчанием огня под раскаленной решеткой. Палач с тяжелым вздохом поворошил угли и застыл, похожий на статую кающегося святого.
— Тебя зовут Курцикс, — не поворачиваясь, произнес Гастон, — ты — глава ячейки бригадников, один из тех, кого люди Удава заслали в Солнечное Королевство Мзум. Элигерец, в совершенстве владеешь мзумским языком, включая западный и южный диалекты. Либо имеешь родню из солнечников, либо, что вероятнее всего, долго жил в приграничных районах. Что и подтверждает твой северный акцент, так говорят горцы на джувской границе… Должен признаться, мои коллеги из Директории Элигершдад умеют давать правильные названия. «Бригада» — просто отлично, и по делу… Да. Уже почти месяц, как вы распускаете в народе странные слухи. Странные! — повысил голос Черный, заставив пленника вздрогнуть, а палача скорбно поднять брови. — Грязные слухи про достоинство и честь ее величества Ламиры! Мало того, что вы распространяли ложь, так еще и сдобрили ее не менее гнусными выдумками про…
«Проще, Гастон, проще».
Гастон изобразил негодование. Даже топнул ногой для убедительности. Пленник поддался.
— Если вы все знаете… — прохрипел он, — что вам нужно от меня?
Гастон спрятал улыбку. Палач грустно смотрел на стол со всевозможными орудиями пыток. Волосатая спина блестела от мелких бисеринок пота.
— Бонифациус, — позвал Гастон.
— Господин Главный Смотрящий? — печально, но с готовностью отозвался кат.
— Иди, дружок, отдохни. Я справлюсь сам.
— Но господин Гастон…
— Не волнуйся, дружище, ступай.
Кат поклонился, бросил оценивающий взгляд сначала на дыбу, затем на стонущего бригадника, и, наконец, на пыточные принадлежности, аккуратно разложенные на специальном столе рядом с пыхтевшей раскаленной решеткой.
— Позволь, господин Гастон, я ножичек на решеточку устрою, — изрек палач, глядя на Курцикса с отеческой заботой.
— Зачем?
— Вдруг понадобится.
— Ладно, ступай, — махнул рукой Гастон.
Когда палач взялся за тяжелое кольцо исполинских дверей, Черный окликнул его.
— Забыл сказать. Устроил твоего сынка в академию при Кафедре.
Кат просиял, воздел руки к потолку, вознамерился было броситься главному теневику в ноги, но тот остановил его:
— Не нужно, друг Бонифациус. Ты же знаешь, я не терплю лести.
— Но господин Главный Смотрящий, как мне выразить мою…
— Службой выразишь. Твой старший паренек смышленый, не по годам. Пусть учится. Ступай.
Когда двери за потной спиной ката закрылись, Гастон некоторое время задумчиво переворачивал огромный нож, оставленный палачом на решетке.
— Горячо, — наконец, громко провозгласил теневик, взвешивая нож в руке.