Собака от носа до хвоста. Что она видит, чует и знает: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Но часто догмы дрессировки вступают в противоречие с научным взглядом на собачью сущность. Например, многие тренеры считают, что на собак следует смотреть как на прирученных волков и соответственно обращаться с ними. Однако, как мы убедимся, ученые знают очень немногое о поведении волков в естественной среде, и эти данные нередко противоречат общепринятым представлениям, которые легли в основу этой аналогии.

Вдобавок методы дрессировки не проверены научно, несмотря на заверения некоторых тренеров в обратном. Так, ни одну программу дрессировки не оценивали, сравнивая поведение собак из экспериментальной группы, которые проходят курс дрессировки, и контрольной, представители которой жили как прежде. Собаководов, которые обращаются к тренерам, нередко отличают две черты: а) их питомцы менее «послушны», чем среднестатистические собаки; б) они настроены гораздо решительнее среднестатистических хозяев собак. Учитывая два эти обстоятельства, очень вероятно, что спустя несколько месяцев дрессировки собака начнет вести себя иначе почти вне зависимости от того, чему и как ее учили.

Результаты дрессировки восхищают, но они не доказывают, что ее методы обеспечивают успех: он вполне может оказаться случайным. Также собака может добиться успеха потому, что во время дрессировки ей уделяли больше внимания — или потому, что за это время пес повзрослел, или что соседская собака, которая не давала ему покоя на улице, уехала куда-то вместе со своими хозяевами. Другими словами, прогресс может объясняться добрым десятком сопутствующих перемен в жизни животного, и мы не в состоянии определить эти факторы без строгого научного анализа.

Но важнее всего то, что дрессировку, как правило, «заказывает» владелец собаки. Тренер обучает своих подопечных в зависимости от представлений хозяев о собаках и от того, чего они хотят от собак. Эта цель не совпадает с нашей: мы стремимся понять, что такое на самом деле собака, что она хочет от нас и что о нас знает.

Сейчас модно называть хозяина домашнего животного его опекуном или компаньоном. Некоторые умники даже признали людей питомцами собственных собак. В книге я использую слово «хозяева» потому, что этот термин обозначает юридические отношения людей и собак — и, в частности, потому, что собаки по-прежнему считаются нашей собственностью (притом не слишком ценной, если речь не идет о чистопородных собаках). Я с радостью встречу тот день, когда собаки перестанут быть нашей собственностью, — а до тех пор буду использовать слово «хозяин» в нейтральном смысле, исключительно для удобства.

О мире, в котором живет собака

Утром меня будит Пумперникель. Она подходит к моей кровати и принимается энергично обнюхивать: ее нос в нескольких миллиметрах от моего лица, усы щекочут губи. Она желает знать, проснулись ли я, жива ли… и я ли это вообще. В довершение Пумперникель выразительно чихает мне прямо в лицо. Я открываю глаза, и она смотрит на меня, улыбаясь и пыхтя в знак приветствия.

Посмотрите на свою собаку. Возможно, она лежит сейчас рядом, на подстилке, свернувшись и положив морду на лапы, или развалилась на кафельном полу, дергая лапами во сне.

Конечно, я не требую, чтобы вы немедленно забыли кличку, любимое лакомство или неповторимый облик вашей собаки, не говоря уже обо всем остальном. Это все равно что просить человека, который впервые занимается медитацией, моментально достичь просветления. Наука, претендующая на объективность, требует, чтобы ученый помнил о господствующих заблуждениях и субъективности своих мнений. Взглянув на собак с точки зрения науки, мы увидим, что кое-какие из наших сведений о них совершенно неточны; некоторые вещи, казавшиеся непогрешимо верными, при внимательном рассмотрении оказываются сомнительными. А если посмотреть на наших собак с другой точки зрения — с точки зрения собаки, — то мы подметим нюансы, о которых люди обычно не задумываются. Поэтому лучший способ начать постижение собачьей природы — это забыть то, что мы, как нам кажется, знаем о ней.

Первое, с чем следует расстаться, — это антропоморфизм, уподобление животных человеку. Мы видим, оцениваем и пытаемся предугадать поведение собаки с пристрастной, человеческой, точки зрения, наделяя ее собственными чертами. Ну конечно, собаки любят и вожделеют, думают и мечтают; они знают и понимают нас, а также скучают, ревнуют и впадают в уныние. Если собака страдальчески смотрит на нас, когда мы уходим из дома на целый день, то в первую очередь нам придет в голову, что она опечалена.

Как же быть? Предлагаю рецепт: объясняя собачье поведение, мы должны исходить из того, что собаки в самом деле способны чувствовать, знать и понимать. Мы пользуемся антропоморфными суждениями, чтобы описать поведение животного. Естественно, мы исходим из собственного опыта — и в результате узнаем об опыте собак только в той мере, в какой он соответствует нашему опыту. Мы помним рассказы, которые подтверждают наши характеристики животных, и благополучно забываем те, которые не вписываются в привычную картину. Мы не колеблясь высказываемся об обезьянах, собаках, слонах и других животных, обходясь без фактов. Для многих из нас знакомство с дикими животными начинается и заканчивается в зоопарке или перед телеэкраном. Количество полезной информации, которую можно получить подобным образом, ограниченно: мы узнаем меньше, чем узнали о нашем соседе, заглянув мимоходом в его окна.[3] Ну, по крайней мере, сосед — человек, как и мы.

Антропоморфизм не то чтобы недопустим. Он возник, когда люди начали постигать мир. Наши предки постоянно прибегали к этому приему, чтобы объяснить и предугадать поведение животных — тех, на которых они охотились, и тех, которые, в свою очередь, охотились на них. Вообразите себе встречу с огненноглазым ягуаром в сумраке леса; вы пристально смотрите ему в глаза и, возможно, думаете: «Если бы я был ягуаром…». И — улепетываете от дикой кошки со всех ног. Люди выжили: видимо, антропоморфизм оказывался в достаточной степени верным.

Теперь мы, как правило, не оказываемся в положении жертвы, которой, чтобы спастись от ягуара, надо представить, чего тот хочет. Вместо этого мы приводим животных к себе в дом и предлагаем им стать членами семьи. В этом случае антропоморфизм ничуть не помогает нам выстроить с животными ровные и эмоционально насыщенные отношения. Я не хочу сказать, что антропоморфные суждения всегда ложны: не исключено, что собака действительно грустит, ревнует, проявляет любопытство и впадает в уныние — но, может быть, она всего лишь просит сандвич с арахисовым маслом. Однако мы почти всегда ошибаемся, заявляя, что собака «грустит», на основании ее «печального» взгляда или громкого вздоха. Наши проекции на животных нередко слишком упрощенны или совершенно неверны.

Мы можем счесть животное счастливым, если увидим, что уголки его рта приподняты — и, скорее всего, ошибемся. Дельфины, например, «улыбаются» все время, это неизменная черта их облика, как нарисованная на лице клоуна гримаса. Оскал шимпанзе свидетельствует о страхе или выражает покорность — и то, и другое очень далеко от радости. Приподнятые брови обезьяны-капуцина говорят вовсе не о том, что она удивлена, сомневается или встревожена: она дает понять сородичам, что у нее дружелюбные намерения. А у бабуинов поднятые брови, напротив, могут означать угрозу (поэтому следите за своей мимикой в присутствии обезьян). Людям придется подтвердить или опровергнуть то, что мы приписываем животным.

Нетрудно провести аналогию между «печальным» взглядом и подавленностью, но антропоморфизм нередко бывает очень вреден: если мы собираемся посадить собаку на антидепрессанты, основываясь на собственном истолковании ее «печального» взгляда, нам следует уточнить «диагноз». Когда нам кажется, что мы знаем, как будет лучше для животного (исходя из представления о том, как будет лучше для нас), мы можем неумышленно войти в противоречие с собственными целями. В последние годы люди озаботились состоянием животных, которых выращивают на убой, например, бройлерных цыплят, и решили, что будет лучше, если птицы смогут выходить из клеток и разминать крылья.

Но хотят ли бройлеры свободы? По общепринятому мнению, ни одно существо, будь это человек или животное, не любит тесноту. (В самом деле, если вам придется выбирать между вагоном подземки, до отказа наполненным взмокшими, взвинченными людьми, и вагоном, где людей мало, вы, разумеется, предпочтете второй вариант — если, конечно, в этом вагоне не сломан кондиционер или, скажем, там не едет исключительно дурно пахнущий пассажир.) Естественное поведение цыплят, однако, свидетельствует об обратном. Они сбиваются в стайку, а не бродят сами по себе.

Биологи провели простой эксперимент, чтобы выявить предпочтения цыплят: они выбрали нескольких, посадили в клетку и начали наблюдать за ними. Большинство цыплят жалось к своим сородичам, а не гуляло, даже если в клетке было свободное пространство. Иными словами, бройлеры предпочитают переполненный вагон пустому.

Я совсем не имею в виду, что цыплятам нравится жить в тесноте. Негуманно сажать в клетку столько цыплят, что они не могут пошевелиться. Однако предположения о совпадении наших предпочтений с предпочтениями цыплят мало, чтобы решить, будто мы знаем, чего они хотят. Цыплят на птицефабрике убивают, когда они достигают возраста полутора месяцев. Домашние птицы в этом возрасте еще находятся на попечении наседки. Бройлеры, лишенные возможности спрятаться под материнское крыло, держатся близко друг к другу.

Неужели мы, с нашей любовью к антропоморфизму, ошибаемся и насчет собак? Да. Возьмем, например, собачьи дождевики. Дизайнеры и покупатели стильных дождевиков с четырьмя рукавами исходят из нескольких интересных предположений. Речь не о том, какой дождевик предпочитает пес: ярко-желтый, в шотландскую клетку или, например, украшенный орнаментом из кошек и собак (уверена, он выбрал бы третий вариант). Многие владельцы собак руководствуются лучшими побуждениями. Они заметили, что собаки неохотно выходят на улицу в непогоду, и сделали вывод: собаки не любят дождь.

Что это значит? Собаке, должно быть, не нравится, когда дождь мочит ее, точно так же, как этого не любим мы. Но правда ли это? Собака возбуждена, она виляет хвостом, когда вы достаете из шкафа дождевик? Не спешите торжествовать: может быть, она просто понимает, что появление дождевика предвещает долгожданную прогулку. Собака вертится, поджимает хвост и крутит головой, когда вы надеваете на нее дождевик? Это вас обескураживает, однако вы не спешите усомниться в своей правоте. Как выглядит пес, когда промокнет? Он грязный? И при этом с восторгом отряхивается? Непонятно.

Естественное поведение диких представителей семейства псовых может помочь ответить на вопрос, что именно собака думает о дождевике. И у собак, и у волков есть «дождевик», который является неотъемлемой принадлежностью животного, — шерсть. Ее вполне достаточно; когда начинается дождь, волки ищут укрытие, а не пытаются соорудить импровизированный плащик. Кроме того, собачий дождевик плотно облегает спину, грудь, а иногда и голову животного.

Волк испытывает давление на эти участки тела, когда другой волк утверждает над ним свою власть или же старший родич «наказывает» его за непослушание. Доминирующие особи часто прижимают подчиненных к земле, захватив челюстями их морду. Это так называемое воспитательное покусывание, и, возможно, именно поэтому собаки в намордниках кажутся необычно покорными. Пес, который прижимает своего сородича к земле, — доминант, и подчиненная собака в подобном случае испытывает неизбежное давление. Вероятно, как раз это ощущение и вызывает дождевик. Поэтому основное чувство, которое испытывает собака при ношении дождевика, — отнюдь не защищенность от влаги. Скорее, дождевик вселяет в нее уверенность, что поблизости находится особь более высокого ранга.

По той же причине собака, отказывающаяся купаться, перестает брыкаться, когда промокнет или когда ее накроют тяжелым влажным полотенцем. Одетая в дождевик собака может послушно выйти на улицу, но не потому, что ей нравится его носить, а потому, что ей навязали подчиненную роль.[4] Разумеется, в итоге она не промокнет, но это заботит нас, а не собаку.

Чтобы избежать такого рода ошибок, нужно не «очеловечивать» собаку, а правильно интерпретировать ее поведение. В большинстве случаев все просто: хозяин должен спросить собаку, чего она хочет. Надо только знать, как перевести ответ.

Немецкий биолог Якоб фон Икскюль в начале ХХ века внес большой вклад в изучение животных. Он предложил желающим изучать жизнь животного сначала реконструировать его умвельт (нем. Umwelt) — субъективную картину мира.

Например, представьте крошечного черноногого клеща. Те из вас, кто хоть раз внимательно осматривал тело собаки в поисках существа размером с булавочную головку, вероятно, уже его представили. И, скорее всего, не склонны с ним церемониться. Фон Икскюль, в отличие от вас, пытался понять, в каком мире живет клещ.

Короткая справка: иксодовые клещи, к которым относятся черноногие, это животные класса паукообразных. Они паразиты. У них простое туловище, хелицеры (особые ротовые придатки) и, как правило, четыре пары ног. Тысячи поколений клещей рождались, спаривались, добывали пищу и умирали. Они рождаются без ног и половых органов, но вскоре обзаводятся этими частями тела, спариваются и карабкаются повыше — например, на травинку. С этого момента начинается нечто удивительное. Из всех образов, звуков и запахов окружающего мира взрослого клеща интересует только одно. Он не смотрит по сторонам — клещи слепы. Звуки его тоже не беспокоят — они не имеют отношения к делу. Клещ ждет появления запаха масляной (бутановой) кислоты, который означает приближение теплокровного животного (запах этой кислоты мы можем уловить, например, в запахе пота). Клещ способен ждать своего часа добрый десяток лет. Как только он почует нужный запах, он падает с насеста. У него включается вторичная сенсорная способность. Поверхность тела клеща светочувствительна и реагирует на тепло. Если клещу повезет и вкусный запах действительно принадлежит животному, он присасывается и пьет кровь. После однократного кормления он отваливается, откладывает яйца и умирает.

Таким образом, мир клеща разительно отличается от нашего. Для клеща имеют значение только запах и тепло. Если мы хотим понять, как живет любое из живых существ, нам следует, во-первых, узнать, что имеет для него значение. Как? Основной способ — понять, что животное способно воспринимать: что оно видит, слышит, чует и так далее. Имеют значение только воспринимаемые объекты — остальные животное либо просто не замечает, либо не различает их. Ветер, который шелестит в траве, для клеща бессмыслен. Звуки детского пикника? Клещ их не слышит. Крошки вкусного пирога на земле? Клещ к ним равнодушен.

Во-вторых, нам следует узнать, как животное действует. Клещ спаривается, ждет, цепляется и ест. Поэтому мир состоит для него из клещей и не-клещей; из предметов, на которых можно сидеть и на которых сидеть нельзя; из поверхностей, к которым можно прицепиться и к которым прицепиться нельзя; из веществ, которыми можно питаться и которыми питаться нельзя.

Эти два компонента — чувственное восприятие и поведение — в основном определяют картину мира любого живого существа. У каждого животного свой умвельт, субъективная реальность. Фон Икскюль сравнивал ее с мыльным пузырем, в центре которого всегда находится животное. У людей свои мыльные пузыри. Каждый из нас озабочен тем, где, что и как делают другие. (Представьте, насколько равнодушен клещ к нашим страстным монологам!) Мы видим (при подходящем освещении), слышим звуки, которые способно уловить наше ухо, и запахи, если источник находится у нас под носом.

[3] Это стало очевидным мне в один прекрасный день, когда я наблюдала за белыми носорогами. В парке дикой природы животные бродят относительно свободно, а посетители сидят в вагончиках, которые ездят по большим огороженным территориям. Я расположилась на небольшом травянистом участке между дорогой и забором, наблюдая за тем, как проходит типичный день носорогов. Когда приблизился вагончик с туристами, носороги оставили свои занятия и заняли оборонительную позицию — сгрудились, сомкнув зады и выставив рога вперед. Это мирные животные, но из-за плохого зрения они полагаются друг на друга в качестве дозорных. Поезд остановился, и туристы уставились на носорогов, которые, по заверению гида, «ничего не делали». Наконец вагончики покатили дальше, и носороги тут же вернулись к своим занятиям.

[4] Нечто подобное обнаружили в середине ХХ века ученые-бихевиористы, которые подвергали собак воздействию электрического тока. Впоследствии, помещенные в комнату, откуда можно было убежать, и вновь подвергнутые действию тока, собаки демонстрировали совершенную беспомощность — они не пытались скрыться, а застывали на месте, покорившись судьбе. Исследователи, таким образом, приучили собак быть покорными и смиряться с тем, что ситуацию невозможно контролировать. (Позднее они отучили собак от этого рефлекса.) К счастью, дни, когда собак били током, чтобы проанализировать их рефлексы, прошли.