Собака от носа до хвоста. Что она видит, чует и знает: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Все представители псовых, в том числе дикие и домашние собаки, обильно поливают мочой попадающиеся им объекты. Мечение мочой (так называется этот метод коммуникации) больше похоже на обмен записками, чем на беседу. Каждый хозяин видел, как его питомец задирает ногу у пожарных колонок, фонарей, деревьев, кустов, а иногда и орошает невезучего сородича или чьи-то штаны. Большинство меток хорошо заметны: оставленное высоко на столбе или дереве пятно проще увидеть и учуять (феромоны и сходные с ними химические соединения). Собачьи мочевые пузыри, служащие им в качестве вместилища для жидкости, позволяют изливать мочу небольшими порциями, что дает собаке возможность часто оставлять метки.

Оставляя запаховые метки, собаки, естественно, изучают и метки своих сородичей. Химические вещества в моче содержат информацию о готовности сук к спариванию и о социальных притязаниях кобелей. Согласно распространенному убеждению, метка на столбе гласит «это мое», то есть собаки якобы мочатся, чтобы пометить территорию. Эту гипотезу предложил в начале XX века этолог Конрад Лоренц. Он считал, что пятно мочи — это своего рода колониальный флаг собаки, водруженный на земле, которую она считает своей. Но спустя пятьдесят лет исследователи доказали, что это отнюдь не единственная, и даже не главная, причина мечения.

Наблюдения за дикими собаками в Индии позволяют понять, как ведут себя эти животные, будучи предоставлены сами себе. И кобели, и суки оставляют метки, однако только 20 % их — территориальные. Частота мечения зависит от времени, количество меток возрастает в брачный период или во время поисков пищи. «Территориальную» гипотезу опровергает и то, что собаки, как правило, не мочатся внутри дома или квартиры. Мечение при помощи мочи — это средство передать информацию о себе, о том, как часто пес проходит мимо этого места, о его недавних победах, о брачных предпочтениях. Таким образом, невидимое облако запахов вокруг пожарной колонки становится чем-то вроде районной доски объявлений со старыми, просроченными записями, поверх которых нанесены свежие. Собаки, которые бывают здесь чаще других, оказываются в наиболее выгодном положении: такова естественная иерархия. Но старые сообщения также привлекают внимание, и они по-прежнему несут информацию — хотя бы о времени своего появления.

Кстати, собаки в этом деле — мечении — не самые сильные игроки. Гиппопотамы крутят хвостом, разбрызгивая мочу, будто из шланга, во все стороны. Носороги направляют мощную струю в кусты, которые затем растаптывают — вероятно, чтобы моча распространилась как можно дальше. (Пожалеем того хозяина, чья собака первой откроет действенность подобных методов!)

Другие животные прижимают зад к земле, чтобы оставить на ней фекальные и прочие анальные запахи. Мангуст делает стойку на передних лапах и трется о какую-нибудь ветку повыше; некоторые собаки проделывают сложные акробатические упражнения, облегчаясь на больших камнях и тому подобных местах. Дефекация, хоть она и вторична по сравнению с мочеиспусканием, также служит для мечения. Идентифицирующий собаку запах в этом случае несут не сами экскременты, а химические вещества, выделяющиеся из крошечных, размером с горошину, желез в пазухах заднего прохода. Секрет параанальных желез невероятно пахуч (дохлая рыба плюс грязные носки), причем секрет каждой собаки пахнет по-своему. Параанальные железы могут опорожняться непроизвольно, если собака испугана или встревожена. Неудивительно поэтому, что собаки обычно пугаются в кабинете ветеринара: в процессе осмотра врачи нередко опорожняют (посредством нажатия) параанальные железы, которые могут закупориться и воспалиться. Этот запах скрыт для нас запахом дезинфицирующих средств, однако ветеринары, должно быть, пропахли этим запахом собачьего страха с ног до головы.

Наконец, если этих зловонных «визиток» собаке кажется мало, у нее есть еще один трюк: она скребет землю после дефекации или мочеиспускания. Ученые полагают, что это прибавляет к букету новые запахи (благодаря железам на подушечках лап), но также может служить зрительным сигналом, приглашающим другую собаку к тщательному изучению источника запаха. В ветреный день собаки иногда выглядят бодрее и охотнее скребут землю; скорее всего они привлекают внимание сородичей к информации, которая может вот-вот улетучиться.

Наука, то ли из-за отсутствия интереса, то ли по соображениям благопристойности, не дала вразумительного объяснения склонности Пумперникель кататься на вонючем клочке земли. Запах может принадлежать собаке, которая ее интересует или с которой она знакома. Или же там могут быть останки мертвого животного, и Пумперникель в них нужно поваляться, чтобы насладиться «букетом».

В ответ мы устраиваем собаке регулярные ванны. В квартале, где я живу, есть полный набор специалистов по уходу за собаками; вдобавок моих соседей навещают специалисты по вызову, которые моют, расчесывают и иными способами лишают собаку характеристик собаки. Сочувствую людям, которые менее меня склонны терпеть в доме грязь и мусор: вдоволь нагулявшаяся и наигравшаяся собака — эффективный распространитель грязи. Однако мы лишаем наших собак важной части «я», часто купая их. Я не говорю уже о характерной для нашей культуры чрезмерной заботе о чистоте дома — это правило распространяется и на собачью подстилку. «Запах чистоты» — это искусственный, химический, явно небиологический запах. Даже легкий аромат моющего средства оскорбляет собачье обоняние. Нам нравится чистая квартира, однако место, полностью избавленное от органических запахов, в глазах собаки выглядит настоящей пустыней. Лучше оставить где-нибудь поношенную футболку и не драить полы так часто. У собаки нет никакого влечения к тому, что мы называем чистотой. Неудивительно, что сразу после мытья она энергично катается на коврике у двери или в траве.

Недавние исследования показали, что, если пичкать собаку антибиотиками, то запах ее тела изменится, на время уничтожив всю социальную информацию. Нужно помнить об этом и не перегибать палку в отношении лекарств. То же самое касается смехотворного ветеринарного («елизаветинского») воротника — огромного конуса, который надевают для того, чтобы собака не разлизала рану. Конечно, эта штука не позволяет собаке нанести себе вред, но подумайте, насколько сильно она препятствует обычному общению — например, когда нужно отвернуться от агрессивной собаки, разглядеть того, кто скачками приближается сбоку, или обследовать «корму» другой собаки.

Пожалейте городскую собаку, вынужденную подчиняться старому предрассудку, будто запахи сами по себе вызывают болезни! Чтобы «освежить» воздух в городе, в ХVIII — ХIХ веках изменились принципы планировки: появились мощеные улицы, грязь сменилась бетоном. Из Манхэттена, застроенного по прямоугольному плану, по мысли планировщиков, ветер должен изгонять запахи, не позволяя им накапливаться в переулках. Разумеется, это лишает собаку восхитительного разнообразия ароматов в складках каждого упавшего листика.

Меня не раз вводила в заблуждение кажущаяся неподвижность Пумперникель. Однажды я заметила, что ноздри будто бы спокойно сидящей собаки жадно впитывали информацию, оценивая окружающий мир. Что видела Пумперникель? Незнакомую собаку, которая только что свернула за угол? Вспотевших волейболистов ниже по склону, столпившихся вокруг гриля? Приближающуюся грозу? Гормоны, пот, жареное мясо, воздушные потоки, предвещающие бурю и несущие с собой запахи, — все это способен уловить собачий нос.

Осознание важной роли запахов в мире собак изменило мое представление о Пумперникель и ее манере радостно приветствовать гостей, обнюхивая их пах. Гениталии, как и рот или подмышки, — это прекрасные источники информации. Запретить собаке подобное приветствие — все равно что закрыть глаза, открывая дверь незнакомцу. Поскольку мои гости, вероятно, менее сведущи в собачьих привычках, я обычно советую протянуть Пумперникель руку (несомненно, благоухающую), или колено, или позволить обнюхать голову.

Это очень по-человечески — ругать собаку за то, что она знакомится со своей новой соседкой, обнюхивая ее зад. Одна мысль о том, чтобы перенять этот обычай, нам кажется отвратительной. Но к делу это не относится: для собак чем ближе, чем лучше. Чужое вмешательство может встревожить их.

Чтобы воссоздать умвельт собаки, нам следует представить, что все объекты, люди, эмоции, даже время суток имеют отчетливый запах. Наш лексикон оказывается очень беден, если речь заходит об обонянии. Это предельно сужает наше представление о действительном разнообразии запахов. Возможно, собака понимает, что имел в виду поэт: «Прохладный запах влаги, грозы летучий знак…» (и, разумеется, «косточки в овраге»).[24]

Разумеется, не все запахи приятны — наряду со зрительным, есть и обонятельное «загрязнение». Несомненно, существо, видящее запахи, должно их и хранить в памяти. Когда собака спит или дремлет, вероятно, ее сны состоят из запахов.

Как только я начала учитывать важность запахов для Пумперникель, иногда мы стали выходить на прогулку, просто чтобы посидеть и понюхать. По пути мы останавливаемся у каждого места, к которому она выказывает интерес. Прогулка — самая удивительная, самая пахучая часть ее дневного расписания. Я не могу лишить Пумперникель этой радости. Теперь я иначе смотрю на фотографии моей собаки. Если раньше мне казалось, что она задумчиво смотрит вдаль, то теперь я почти уверена, что на самом деле она принюхивается к чему-то далекому и приятному.

Но больше всего я радуюсь, когда Пумперникель обнюхивает меня в знак приветствия и виляет хвостом. Тогда я утыкаюсь лицом ей в загривок и соплю в ответ.

Немота

Пумперникель сидит рядом и тихо пыхтит, уставившись на меня: она чего-то хочет. На прогулках она показывает, что мы забрели достаточно далеко и что она готова идти домой: Пумперникель прыгает, вертится на задних лапах и рвется обратно. Я включаю воду в ванной и с улыбкой поворачиваюсь к Пумперникель. Она опускает хвост и прижимает уши. Все это — разговор, пусть мы и обходимся без слов.

Есть нечто унизительное в том, чтобы называть животных нашими «бессловесными друзьями», или в том, например, чтобы говорить о «совершенном недоумении» либо «немоте» собаки. Это привычное восприятие собак как животных, которые не способны ответить нам «по-людски». Изрядная доля собачьей притягательности объясняется приписываемой им эмпатией. И все-таки эти характеристики кажутся мне ошибочными по двум причинам. Во-первых, дело не в том, что эти животные якобы хотят говорить, но не могут, — это мы хотим, чтобы они говорили, но ничего не можем поделать с их немотой. Во-вторых, большинство животных, в том числе собаки, отнюдь не безъязыко и не молчит. Собаки, как и волки, общаются при помощи глаз, ушей, хвоста, поз. К тому же они вовсе не молчат, а визжат, рычат, урчат, скулят, стонут, лают и воют, — и все это уже в первые недели жизни.

Собаки разговаривают. Это неудивительно; гораздо удивительнее то, что их коммуникационный репертуар очень богат. Собаки говорят друг с другом, с вами, с шумом по ту сторону запертой двери или в траве. Это чувство нам знакомо: осуществлять коммуникацию — значит вести социальный образ жизни; именно так и поступают люди. У псовых, которые не живут стаями, например, лис, круг тем для «беседы» куда более ограничен. Даже звуки, издаваемые лисами, указывают на их склонность к одиночеству: они разносятся далеко. Собаки же способны как рычать, так и шептать. Вокализация, запах, поза и выражение морды — все это помогает общению с другими собаками. И с нами, если мы умеем слушать.

Два человека, беседуя, гуляют по парку. Они с легкостью переходят от разговора о приятной погоде к обсуждению власть имущих, от изъявления любви — к воспоминаниям о минувших признаниях, а потом один предупреждает другого, что прямо по курсу — дерево. Все это собеседники проделывают, в первую очередь изменяя форму рта, положение языка, вдыхая и выдыхая воздух, сжимая и разжимая губы.

Параллельно идет и другой разговор: во время прогулки их собаки могут ссориться, клясться в дружбе, ухаживать друг за другом, утверждать свое превосходство, отвергать авансы, спорить из-за палочки или заявлять о преданности своему хозяину. У собак, как и у других животных, есть множество методов коммуникации, для которых не требуется речь. Ее удобство бесспорно; мы общаемся при помощи сложного, насыщенного символами, языка, и ничего подобного у животных нет. Но иногда мы забываем, что даже «безъязыкое» создание способно болтать без умолку.

Животные обладают развитыми системами коммуникативного поведения, позволяющими адресанту, то есть говорящему, передавать информацию реципиенту, то есть слушающему. Это и есть минимальные требования к коммуникации. Информация может не быть важной или хотя бы интересной, хотя у животных это маловероятно. Коммуникация далеко не всегда осуществляется так, что люди могут подслушать что-либо: гораздо чаще животные общаются при помощи языка телодвижений (в разговоре участвуют конечности, голова, глаз, хвост или тело целиком), мочеиспускания и дефекации, а иногда даже меняя цвет или размер своего тела.

Мы можем заметить процесс общения, если одно животное производит какие-либо звуки или действия, а другое на них реагирует, изменяя свое поведение. Информация передана. Но, поскольку мы не знаем языка пауков или, скажем, лемуров (хотя исследователи и пытаются их изучать), то упускаем суть сказанного. Животные невероятно болтливы. Естественнонаучные открытия в последние сто лет показали, насколько разнообразны их «разговоры». Птицы щебечут, свистят, поют — как и горбатые киты. Летучие мыши издают высокочастотные щелчки, а слоны, напротив, трубят. Танцуя, медоносная пчела «рассказывает» о расстоянии до источника нектара, его качестве и направлении полета; зевок обезьяны символизирует угрозу. Мерцание жука-светляка указывает на его видовую принадлежность, а яркая окраска некоторых лягушек-древолазов предупреждает об их ядовитости.

Мы, люди, в первую очередь замечаем коммуникацию того типа, который ближе всего к человеческой речи, — разговор вслух.

На улице гремит гром. Уши Пумперникель — бархатные висячие треугольники — приподнимаются. Голова подается вперед, взгляд устремлен на окно — Пумперникель идентифицирует звук: нечто пугающее. Уши плотно прижимаются к черепу, как бы затем, чтобы приглушить звук. Я бормочу что-то утешающее и наблюдаю за ее ушами, ожидая реакции. Кончики обмякают, но Пумперникель по-прежнему напряжена и продолжает крепко прижимать уши, спасаясь от грохота.

Люди, с их не особо примечательными ушами, могут позавидовать собакам. Собачьи уши представлены в огромном количестве вариантов: необычайно длинные и похожие на лопасти; короткие, мягкие, островерхие; обрамляющие морду. Уши могут быть подвижными и жесткими, треугольными и закругленными, висячими и стоячими. У большинства собак наружное ухо (видимая его часть) очень подвижно: так звук быстрее попадает во внутреннее ухо. Практика купирования ушей, долгое время предписываемая многими стандартами пород, теперь стала менее популярна. Хоть и считается, что эта мера сокращает риск инфекционных заболеваний, она может иметь непредсказуемые последствия для слуха собаки.

Собачьи уши — в том виде, какими они созданы природой, — предназначены для улавливания определенных типов звука. К счастью, эти звуки частично совпадают с теми, которые мы сами можем слышать и воспроизводить; если человек скажет что-нибудь, звук достигнет барабанной перепонки собаки, сидящей рядом с ним. Мы воспринимаем звук в примерном диапазоне от 20 Гц до 20 кГц — от гудения самой длинной органной трубы до очень тихого писка.[25] Чаще всего мы напрягаем слух, пытаясь расслышать звуки частотой от 100 Гц до 1 кГц (частота обычной речи).

Собаки слышат то же, что слышим мы, и еще кое-что. Они способны различать звуки частотой до 45 кГц, то есть выше, чем в состоянии уловить человеческое ухо. Этим объясняется «магия» собачьего свистка, который будто бы не издает никакого звука, но тем не менее все собаки в округе настораживаются. Мы называем такой сигнал ультразвуковым, поскольку он выходит за пределы нашего слухового диапазона. Однако этот звук слышат многие животные. Не думайте, что, кроме звука собачьего свистка, в этом участке собачьего слухового диапазона царит тишина. Обычная комната наполнена высокочастотными звуками, которые прекрасно различают собаки. Думаете, что утром в вашей спальне, когда вы просыпаетесь, стоит тишина? Кварцевый резонатор в электронных часах постоянно издает звук, улавливаемый собачьими ушами. Псы способны расслышать крысиный писк за стеной и шуршание термитов внутри стены. Посмотрите на флуоресцентную лампочку — собака, в отличие от вас, вполне может услышать ее гудение.

[24] Г. К. Честертон, «Песня Квудла» (пер. Г. Кружкова). — Прим. пер.

[25] На самом деле слух очень немногих людей в точности соответствует этому диапазону. С возрастом высокочастотные звуки, около 11–14 кГц, часто становятся недоступны человеческому уху. На этом основан принцип действия прибора, рассчитанного на подростков: он издает неприятный звук частотой 17 кГц, не слышимый взрослыми, но прекрасно воспринимаемый детьми. Хозяева магазинов иногда используют этот прибор в качестве «репеллента ’’для подростков, чтобы те не слонялись по залу.