Собака от носа до хвоста. Что она видит, чует и знает: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Вступление

Сначала вы видите его голову. Над пригорком возникает истекающая слюной собачья морда, существующая будто бы сама по себе; после — тяжелые лапы, одна, вторая, третья и четвертая, несущие туловище — шестьдесят пять килограммов живого веса.

Волкодав, около метра в холке и длиной полтора метра, замечает в траве крошечную длинношерстную чихуахуа, которая жмется к ногам хозяина. Чихуахуа весит три килограмма и дрожит с головы до кончика хвоста.

Одним прыжком волкодав оказывается перед чихуахуа и с любопытством поднимает уши. Собачка косится на гиганта; волкодав склоняется над чихуахуа и покусывает ее за бок. Чихуахуа смотрит на волкодава. Тот оттопыривает зад и задирает хвост, готовясь к атаке. И вдруг, вместо того чтобы бежать, чихуахуа принимает такую же позу и прыгает вперед, обхватывая морду волкодава лапками. Начинается игра.

В течение пяти минут собаки кувыркаются, прыгают и кусают друг друга. Волкодав валится на бок. Маленькая собачка яростно грызет его морду, брюхо и лапы. Волкодав делает резкое движение — чихуахуа улепетывает, а потом осторожно обходит гиганта. Волкодав лает и с шумом вскакивает. Чихуахуа прыгает вперед и сильно кусает его за ногу. Волкодав челюстями обхватывает туловище чихуахуа, та отбивается лапами — и тут хозяин волкодава пристегивает поводок к ошейнику и тянет великана за собой. Чихуахуа поднимается, тявкает вдогонку и рысью возвращается к своему хозяину.

Эти собаки настолько отличаются друг от друга, что кажется, будто они даже не принадлежат к одному виду. Однако они играют так естественно, что диву даешься. Волкодав нападает, кусает, хватает чихуахуа, но маленькая собачка отвечает дружелюбно, а не испуганно. Как объяснить их способность играть вместе? Почему волкодав не смотрит на чихуахуа как на добычу? И почему чихуахуа не считает волкодава хищником? Дело не в том, что чихуахуа якобы питает иллюзии по поводу собственного роста, и не в том, что волкодаву недостает охотничьего азарта. Это и не инстинкт.

Есть два способа узнать правила собачьих игр, а также то, о чем собаки думают и сообщают, что они чувствуют. Для этого нужно родиться собакой или же провести много времени, внимательно за ними наблюдая. Первый способ оказался мне недоступен, зато я могу рассказать, что мне удалось выяснить в ходе наблюдений.

Я — собачница.

У нас всегда жили собаки. Моя любовь к ним началась с голубоглазого короткохвостого Астера. Он любил слоняться вечерами по округе, а я сидела в пижаме и не могла уснуть, пока он не возвращался. Я долго оплакивала смерть спрингер-спаниеля Хайди, неутомимой бегуньи (прекрасно помню ее свешенный из пасти язык и длинные, весело развевающиеся на бегу уши), которая в конце концов попала под колеса на шоссе недалеко от нашего дома. Будучи студенткой, я с восхищением и нежностью наблюдала за Беккет, нечистокровной сукой чау-чау, стоически взиравшей на меня, когда я собиралась уйти на целый день.

Сейчас у моих ног, уютно свернувшись и пыхтя, лежит дворняга Пумперникель. Она провела со мной все шестнадцать лет своей жизни. Пять штатов, пять лет магистратуры, четыре места работы; каждое утро начиналось со стука хвоста о пол: так Пумперникель приветствовала мое сонное копошение. Я не в силах представить свою жизнь без нее (думаю, любой собачник поймет меня).

Но я не только люблю собак, а еще и изучаю их поведение. Я — этолог. Будучи ученым, я настороженно отношусь к антропоморфизму, стремлению «очеловечить» животных, приписывая им чувства, мысли и желания, свойственные людям. В университете я усвоила правила, которым должен следовать ученый, описывающий чье-либо поведение: будь объективен; не спеши давать «психологическое» объяснение вместо простого; тебя не должны интересовать явления, которые нельзя наблюдать и проверить. Сейчас я — профессор когнитивной этологии, сравнительной когнитивистики и психологии. Я обучаю студентов по отличным книгам, авторы которых оперируют фактами, поддающимися количественному анализу. Эти книги бесстрастно повествуют о чем угодно, начиная с гормональных и генетических аспектов социального поведения животных и заканчивая условными рефлексами и стереотипными моделями поведения.

И все-таки о многих вещах, интересующих моих студентов, эти книги умалчивают. На конференциях, где я рассказываю о результатах работы, коллеги неизбежно заводят разговор о личном опыте взаимодействия с домашними животными. Собственная собака до сих пор во многом остается для меня загадкой. Наука, запечатленная в книгах, редко обращается к опыту нашего сосуществования с животными и к нашим попыткам понять их.

На первых курсах магистратуры, когда я начала изучать науки о сознании и особенно заинтересовалась психической деятельностью высших животных, мне еще не приходило в голову исследовать собак. Они казались очень знакомыми и понятными. Коллеги утверждали, что в них нет ничего особенного: это простые, веселые создания, которых нужно дрессировать, кормить, обожать — и все. Изучать собак невозможно — таким было единогласное мнение ученых. Мой научный руководитель занимался почтенными павианами (приматы — любимцы этологов). Предполагается, что именно у наших обезьяньих родственников легче всего обнаружить навыки и когнитивные способности, близкие человеческим. Такой была и остается преобладающая точка зрения бихевиористов. Более того, владельцы собак, чьи гипотезы «фундированы» интересными случаями и беспочвенным антропоморфизмом, уже как будто сказали все возможное по поводу собачьей психологии. Само ее существование казалось сомнительным.

Обучаясь в магистратуре Калифорнийского университета, большую часть свободного времени я проводила на местных собачьих площадках и пляжах вместе с Пумперникель. Я училась на этолога, специалиста по поведению животных, и участвовала в двух исследовательских проектах. Мы наблюдали за животными с развитым социальным поведением — белыми носорогами (в Парке дикой природы в Эскондидо) и карликовыми шимпанзе бонобо (в зоопарке Сан-Диего). Я научилась вести наблюдения, собирать данные и применять к ним статистические методы. Со временем я стала применять те же методы к происходящему на собачьей площадке. И внезапно собаки, курсирующие между миром животных и миром людей, предстали совершенно незнакомыми существами.

Милая игра Пумперникель с каким-нибудь бультерьером оказалась сложным танцем, требующим взаимодействия, мгновенной реакции, учета способностей и желаний друг друга. Каждый поворот головы, каждое движение носа теперь казались неслучайными, исполненными смысла. Я увидела хозяев, которые совершенно не понимали то, что делали их собаки; я увидела собак, чересчур умных для своих партнеров по игре; я увидела, как люди принимают собачью просьбу за смущение, а восторг — за агрессию.

Я начала носить с собой видеокамеру. Дома я просматривала записи: собаки играют, люди бросают им мяч или фрисби… Как только я осознала потенциальное богатство социальных взаимодействий во внеязыковом мире собак, их беготня, возня, ласки и лай стали для меня настоящим кладезем информации. Я начала просматривать видео в замедленном режиме и увидела вещи, которых не замечала много лет. Обычная веселая возня двух собак оказалась головокружительной последовательностью синхронных действий, сменой ролей, стремительным улавливанием желаний друг друга, разнообразными игровыми действиями. Я увидела моментальные снимки собачьего интеллекта, проявляющегося в случаях, когда животные общаются друг с другом и пытаются — с людьми, а также тогда, когда собаки интерпретируют действия людей и своих сородичей.

Я перестала смотреть на Пумперникель, да и вообще на собак, прежними глазами. Я отнюдь не собиралась отказываться от радостей общения с ней, но научный взгляд дал мне возможность по-новому оценить то, что она делает. Я получила возможность увидеть жизнь такой, какой ее видит собака.

С тех пор я изучала собак, играющих с другими собаками и с людьми, и невольно стала участником масштабных перемен в исследовании собак. Процесс еще не завершился, но теперь эта сфера знаний стала заметно шире, чем двадцать лет назад. Если раньше число исследований, посвященных этологии и когнитивным способностям собак, было ничтожным, то теперь по этим темам проводятся конференции, а ученые в США и других странах изучают собак и публикуют результаты в журналах. Эти люди, как и я, поняли, что изучение собак может быть прекрасным вкладом в науку. Собаки прожили бок о бок с людьми тысячи, может быть, сотни тысяч лет. В результате искусственного отбора у них развились способности, свойственные человеку, в том числе внимание к окружающим.

Эта книга представляет собой введение в науку о собаках. Ученые, изучающие «в поле» и лабораториях служебных и домашних собак, собрали внушительное количество данных об их биологии (сенсорных способностях, поведении) и психологии (когнитивных способностях). Теперь мы можем вообразить мир собаки: что она чует, видит и слышит, как устроен ее мозг. Обзор литературы о когнитивных способностях собак включает и мои работы. По некоторым темам нет достаточно достоверной информации о собаках, — и тогда я привожу данные о других животных, если это может помочь нам представить себе жизнь собак. Для тех, у кого в процессе чтения проснется интерес к науке, я привожу список литературы.

Мы не наносим собакам вред, когда начинаем рассматривать их с научной точки зрения. Способности собак и их взгляд на мир заслуживают особого внимания. Результат восхитителен: вместо того чтобы отдалиться, мы, напротив, становимся ближе к собаке и можем увидеть ее такой, какая она есть на самом деле. Наука, если применять ее методы строго, но творчески, способна оживить обыденные разговоры о том, что знают и во что верят наши собаки. Я, например, начав с научной точки зрения оценивать поведение своей подопечной, стала лучше понимать ее и ценить наши отношения.

Я смогла взглянуть на мир глазами собаки. Вы можете сделать то же самое. Если у вас есть собака, ваши представления об этом мохнатом коме вскоре изменятся.

Вводные замечания о собаках, их дрессировке и хозяевах

Научное исследование животных обычно основывается на том, что отдельные их представители, которые были тщательно ощупаны, осмотрены, изучены или анатомированы, считаются типичными представителями своего вида. Между тем мы не считаем поведение одного-единственного человека образцом поведения людей вообще. Если некто оказывается неспособным собрать кубик Рубика за час, мы не приходим к выводу, что все без исключения люди в этой ситуации потерпят неудачу (не считая случая, если этот человек превзойдет всех живущих на Земле людей). Наше ощущение индивидуальности оказывается сильнее, чем понятие об общей биологии. Когда речь заходит об описании наших физических и когнитивных способностей, мы в первую очередь — индивиды, и только потом — представители рода человеческого.

С животными все наоборот. Наука рассматривает животное сначала как представителя своего вида, а потом уже как особь. Мы привыкли считать животных, которых держат в зоопарке, невольными «посланниками» того или иного биологического вида.

Заблуждение насчет одинаковости представителей какого-либо биологического вида можно проиллюстрировать исследованиями интеллекта животных. Так, для проверки популярной гипотезы о том, что больший размер мозга предполагает более развитый интеллект, ученые сравнили мозг человека с мозгом шимпанзе, а также нечеловекообразного примата и крысы. Ясно, что мозг шимпанзе меньше нашего, мозг нечеловекообразного примата меньше мозга шимпанзе, а весь мозг крысы не больше мозжечка примата. Все это хорошо известно. Но для сравнения использовался мозг только двух-трех приматов. Нескольких животных, сложивших голову во имя науки, сочли идеальными представителями своих видов, хотя мы понятия не имеем, обладали ли эти обезьяны необычайно большим объемом мозга или он, напротив, был аномально мал.[2]

Сходным образом, если отдельно взятое животное или небольшая группа животных терпят неудачу в ходе психологического эксперимента, проклятие ложится на весь вид. Хотя классификация животных на основании их биологического родства очень полезна, результат получается странный: мы говорим о том или ином виде так, будто все представители этого вида идентичны. Имея дело с людьми, мы не допускаем эту ошибку. Если в ходе эксперимента собака выберет из двух кучек печенья меньшую, то ученый нередко делает вывод: не данная собака, а собаки вообще не способны отличить большую кучку от маленькой.

Поэтому, когда я говорю о «собаке», я имею в виду только тех собак, которые стали объектами научных наблюдений и опытов. Результаты многих успешных экспериментов в конце концов позволяют распространить их на всех собак. Тем не менее вариации будут значительными: ваша собака, например, может обладать необыкновенно тонким обонянием, или избегать вашего взгляда, или беззаветно любить свой коврик, или не выносить прикосновений. Не всякий акт собачьего поведения следует истолковывать как значимый и важный — иногда они просто делают что-либо, как и мы. Я расскажу то, что знаю о собаках я. Ваши результаты могут быть другими.

Эта книга — не пособие по дрессировке. Тем не менее она может помочь вам научиться понимать животных, давно и безо всяких справочников научившихся дрессировать людей (которые даже не замечают этого).

Пособия по собаководству и литература о когнитивных способностях собак не слишком совпадают. Тренеры-собаководы используют некоторые базовые положения психологии и этологии — иногда безуспешно, иногда добиваясь великолепных результатов. В основном дрессировка базируется на принципе ассоциативного научения. Все животные, включая человека, с легкостью устанавливают связь между событиями. Ассоциативное научение основано на так называемой оперантной парадигме, которая предполагает подкрепление (лакомство, внимание, игрушку, ласку) желательной, «правильной» реакции животного (например, собака по команде садится). Путем многократного повторения можно сформировать у собаки желаемый навык (например, чтобы она по команде легла и покатилась по полу или — это зависит от амбиций хозяина — ехала на доске за катером).

[2] Разумеется, исследователи вскоре нашли животных с большим объемом мозга, чем у людей, — таковы дельфины, а также все крупные животные, например, киты и слоны. Миф о большом мозге давно был опровергнут. Те, кто не утратил интереса к сопоставлению мозга и интеллекта, теперь изыскивают другие, более изощренные методы — подсчет мозговых извилин, коэффициент кортикализации, сопоставление массы мозга с массой тела, качество изокортекса, количество нейронов и синапсов. — Здесь и далее, кроме специально оговоренных, — примечания автора.