Капри - остров маленький: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Форстетнер и Сатриано удалились, оставив Андрасси наедине с пейзажем. Он облокотился на балюстраду, с которой открывался вид на дорогу, на виноградники, на море. Разные неясные мысли лезли ему в голову, мрачные, но лишенные определенности, яростные, но без конкретной направленности, иногда они прояснялись, выплывали на поверхность, возникали, словно спина рыбы на водной глади. Вот возник фрагмент, который можно было бы назвать: старая дама с претензиями. Затем жест: пожимание плечами. Слово: вобла. Затем возврат назад: я не прав, она очень хорошая женщина. Он усмехнулся: на Капри каждый делает, что хочет. Махнуть рукой. Стать вот таким оливковым деревом. Оно тянется вверх. Старик, старик, старик. Его усталые скрюченные руки. Надо же! Лодка. Он мне заплатит за это, мерзавец! Никаких женщин! Никаких женщин! (Пронзительный голос, нос полишинеля.) Почему? Ну почему? Ты у меня получишь на орехи, отвратительный старый мерзавец! Мысль терялась, возвращалась. Необходимо подождать. Естественно. А как же Сандра? Сандра, Сандра, Сандра… За это я стал уважать вас еще больше… Сатриано. Его мучнистые щеки. Почему он так сказал? Каждый раз, когда речь заходит о Форстетнере… А тут еще этот порез на ноге. Я забыл прижечь его спиртом. Мысль уходила, терялась в пейзаже, прерывалась из-за шума, доносившегося с дороги. Потом вдруг выплыло: не хватало только столбняка. Со всем этим лошадиным навозом было бы совсем немудрено. Так глупо. Но нужно подождать. Он прав. Ждать. А как же Сандра? Перед ним возник красный шерстяной джемпер, который затем превратился в шарф и, наконец, рассеялся среди деревьев, среди виноградников. Море, тихие удары волн, тихие шлепки его лапок. Комиссар полиции, маленький квадратный стол, заваленный печатями, окурками…

И внезапно на него напал страх. Внезапный, возникший в одно мгновение. До этого страх спал. А теперь проснулся.

До этого были виноградники, оливковые деревья, море. И вдруг все пропало, остался только лагерь.

Ограждение из колючей проволоки, бесконечно тянущееся время. Украинец из канцелярии, румын-эпилептик из третьего барака, псих из седьмого. Его ночные завывания. Его били ногами по голове, чтобы заставить замолчать. И люди, люди, повсюду люди, передвигающие ноги, одни — возбужденные, другие — вялые, одни — погасшие, другие — как бы освещенные желтым светом, если можно назвать светом тот бледный проблеск надежды, смешанной со страхом.

Страх. Смутный, бесформенный страх, страх повсюду, полицейский страх. Медленный страх. Тигр? Тигр, это — пустяки. Страх перед тигром проходит. Страх перед полицией — никогда. Полиция никуда не уходит. Она всегда здесь. Опасность. Вроде ее нет, но она повсюду. Города — это уже не города, это — моря, в которых плавает акула. Одна-единственная акула. Есть один шанс из тысячи встретить ее. Но этого достаточно. И появляется страх. Полиция — то же самое. Полиция — не Господь Бог. Из двоих человек одному она позволяет убежать. Но тот, кто знает, что за ним следят, чувствует себя вторым, тем, кому не удастся убежать. Появляется страх. И все сразу изменяется. Без него все было по-другому. Андрасси видел, как арестовали его отца: тогда страха не было. Потом полицейский пришел к нему и сообщил о смерти отца: страха не было. На границе, спрятавшись в лесу, он слышал шаги пограничников и лай собак: страха не было. Вторую границу, австро-итальянскую, он пересек в грузовике с подвыпившими американскими солдатами, которые играли на банджо, пересек, пребывая в том благостном состоянии, складывавшемся из ощущения близкой свободы, опьянения солдат, солнца, искрившегося на снегу. Страха не было. А человеку, никогда не испытывавшему страха, достаточно ничего не опасаться.

Страх пришел к Андрасси только в лагере. Среди всех собравшихся там людей. В тот момент, когда он почувствовал себя, как и они, уязвимым. Бесконечно уязвимым. В то мгновение, когда он впервые, наконец, понял: катастрофы касаются и его тоже, они могут ударить и по нему. Украинец, выходивший из канцелярии. Кого он искал? Что собирался сообщить? Появлялся страх. Мы все рабы. Иногда приходили американцы. Миссии. Им были нужны: химики, четыре водопроводчика, один преподаватель русского языка. Интернированных выводили, показывали. Это походило на рынок. Безрадостный, горький, мрачный рынок. Шамкающие старики жевали своими зубами. Молодые люди, выпрашивающие окурки. Или хвастуны.

— Я хороший специалист. Со мной у вас не будет забот.

И американцы:

— Этого в Даллас, того — в Батон-Руж, этого — да, того — нет…

Где это, Батон-Руж? Никто не отвечал. Или еще:

— Вы что, недовольны? Вы предпочитаете остаться здесь?

Рабы. Рабы, которых берут, сортируют, разделяют. И страх. Страх, о котором Андрасси думал, что он забыл о нем, и который возвращался. Страх везде: перед настоящим, перед прошлым, перед будущим. Страх обладал обратным действием, он заражал даже прошлое и отравлял всплывавшие в памяти эпизоды жизни, во время которых Андрасси не испытывал никакого страха. Память возвращала ему картины обысков, и теперь он испытывал страх. Он вспомнил границу: его ведь могли схватить, могли подвергнуть пыткам. И его охватывал страх. Внизу плескалось море. По дороге мчались автомобили. Люди шли купаться. Но между ним и этими людьми, между ним и морем текла серая, рыхлая река с терпким, маслянистым вкусом лагеря. И страх. По существу, страх за Сандру. Не будь ее… Не будь ее, он бы, не зная, жил бы, не отдавая себе отчета. И он вдруг почувствовал злость. Злость в любви встречается чаще, чем принято считать.

Леди Амберсфорд едет в автобусе в Рим. Утром она села на пароход, а затем в Неаполе — на девятичасовой автобус. Автобус идет полным ходом, и леди Амберсфорд смотрит через стекло на виноградники, на деревья, которые, перемежаясь с виноградниками, служат для них подпорками и образуют вместе зеленые стены из листьев. Приблизив лицо к стеклу, она с интересом все разглядывает, иногда поворачивается назад, чтобы еще раз увидеть заинтересовавшую ее картину: какой — нибудь дом, человека, ремонтирующего велосипед. На ней серая шляпа и шарф ярко-лилового цвета, смягчающий красноту ее лица.

А Вос задержался у Мейджори. Они сидят на террасе и завтракают. Вос сидит без рубашки. Мейджори готовит ему тосты, намазывая их маслом. Она весело смеется. Потом она пролила чай на свой халат голубовато — сиреневого цвета.

— Может остаться пятно, — замечает Вос.

— Не страшно. Этот халат уже свое отслужил.

— Почему? — неодобрительно поморщился Вос. — Он еще очень прилично выглядит.

Она опять смеется. Смеется, сидя в лучах ласкового солнца.

— Еще тост, Станни?

— Довольно, дорогая, — говорит Вос.

Андрасси выходит на площадь. Форстетнер послал его отправить телеграмму. У Форстетнера просто болезненная страсть к телеграммам. Он отправляет их по три штуки в день. Андрасси входит в почтовое отделение, выходит из него. А вот и Сандра — на другой стороне площади. Они смотрят друг на друга издалека с таким видом, как бы это сказать? С таким видом, будто они не очень верят в свое собственное существование. Сандра приближается к нему.

— Моя любовь, — произносит она.

— Моя любовь…

Время раннее. На площади почти никого. Но Андрасси сохраняет холодный, натянутый вид. В нем живет страх, страх, похожий на ледяную глыбу, страх, делающий его жестким, негнущимся. Он говорит: «Моя любовь…» с такой интонацией, с какой обычно спрашивают: «Как поживает ваш отец?»

— Я могла бы освободиться на все утро, — сообщает ему Сандра.

Андрасси секунду колеблется, потом говорит:

— Жаль! Я никак не смогу. Я должен вернуться.

— Почему?

— Я должен идти на пляж.

Сандра смотрит на него, ожидая, что он объяснит что к чему. Однако он ничего не объясняет.