Стачка как бой: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Таким образом опыт борьбы и в странах фашизма и белого террора и в странах буржуазной демократии свидетельствует о том, что на нынешнем этапе нет чисто экономических забастовок.

Но если это так, то как же связывают концы с концами оставшиеся ещё до сих пор, как редкость, идеологи анархо-синдикалистских группок? Никак не связывают. Тот из вас, кто хотя бы немножко знаком с тем, что пишут нынешние анархисты и нынешние анархо-синдикалисты, тот может констатировать, что количество путаницы у них катастрофически увеличивается, ибо жизненный опыт противоречит всей их концепции. Это всё же не мешает анархистам до сих пор излагать свою «теорию» взаимоотношений партии и профсоюзов, и это не мешает также некоторым коммунистам путаться в этом вопросе. Классической страной путаницы по вопросу «партия и профсоюзы» всегда была Франция. Характерно, что как раз во Франции все отходы от компартии, все уклоны и все идейно-политические шатания начинаются с вопроса «партия и профсоюзы». Поскольку проблема «партия и профсоюзы» тесно связана с вопросом экономики и политики, придётся и на этом остановиться.

Как раз несколько дней тому назад я читал в «La Revolution Prolètarienne» от 1/I 1930 г. огромную статью бывшего коммуниста Фернанда Лорио. Лорио — бывший социалист, во время войны он был на левом фланге, при образовании коммунистической партии он был во главе её и даже в левом крыле коммунистической партии. Казалось бы все данные за то, чтобы по вопросу о партии и профсоюзах не путать. Если бывший синдикалист Монатт, после нескольких лет пребывания в компартии, вернулся обратно к своим исходным позициям и всё начал сначала, как будто бы не было ни воины, ни Октябрьской революции, ни Коммунистического Интернационала, то для такого человека, как Лорио, выходца из социалистической партии, по данному вопросу казалось бы не должно было быть путаницы. Но характерно, что как раз по этому вопросу у него происходит большая путаница. Статья его называется «Банкротство Коммунистического Интернационала и независимость профессионального движения». Как вы знаете, сейчас установился такой обычай: каждый бывший, обанкротившийся коммунист говорит о банкротстве Коммунистического Интернационала. Так вот в этой самой статье он утверждает, что основная беда Коммунистического Интернационала заключается в том, что он неправильно ставит вопрос о профсоюзах. А в чём же неправильность? Ошибка Коминтерна заключается де в том, что он до сих пор не понял что партия должна быть сама по себе, а профсоюзы должны быть сами по себе. Тогда, по мнению этого впавшего в детство бывшего коммуниста, будут установлены правильные взаимоотношения между коммунистическим и профсоюзным движением. Надо сказать, что в Унитарной конфедерации труда сейчас также имеется рецидив анархо-синдикализма, причём своеобразие положения заключается в том, что там анархизм и реформизм прикрывают свою оппортунистическую линию, направленную против революционной борьбы с буржуазией и буржуазным государством, главным образом вопросом о независимости профсоюзов, протестом против вмешательства партии в дела профсоюзов и пр. Таким образом эта проблема как будто заново родилась, как будто бы снова поставлен вопрос — партия и профсоюзы. Но надо отметить, что эти остатки старой, когда-то цельной анархо-синдикалистской идеологии, имевшей довольно значительные опорные пункты в массах, сейчас представляют собой нечто вроде воскрешения мёртвых и тоскливое пережёвывание исторических воспоминаний. В массах она не имеет никакой серьёзной опоры.

Почему это произошло? Понять причину — это значит дать ответ на основной вопрос — партия и профсоюзы. Французский анархо-синдикализм родился в период, когда французская социалистическая партия вела чисто парламентскую реформистскую линию, и в довоенном анархо-синдикализме был несомненно здоровый пролетарский протест против парламентского оппортунизма. Таким образом положительная сторона анархо-синдикализма заключалась в том, что в нём нашёл отражение здоровый протест рабочих против парламентского кретинизма и низведения политической борьбы рабочего класса к парламентским махинациям. А нездоровое заключалось в том, что анархо-синдикализм политику приравнивал к парламентским махинациям и что он, исходя из оценки данной партии, данной политики, начал противопоставлять экономику политике вообще, при всяких условиях. В чём изменилось положение? Положение изменилось по сравнению с довоенным временем в том смысле, что в каждой из латинских стран, где раньше было анархо-синдикалистское движение, выросла революционная коммунистическая партия, которая ведёт революционную борьбу против буржуазии, и таким образом само рождение коммунистических партий, их идеологическое и организационное оформление, их борьба против всего буржуазного строя подрывают в основе своей не только концепцию, но и само существование анархо-синдикализма. Лучшее что было в анархо-синдикализме перешло на сторону коммунизма, а вся мелкобуржуазная гниль находится сейчас по ту сторону баррикады.

Для того, чтобы доказать это другим примером, я мог бы сослаться на опыт России. И в России в период 1905 г. были некоторые анархо-синдикалистские группы, были они в зачаточном состоянии в России и после Февральской революции и после революции Октябрьской, но они никогда не играли серьёзной роли в рабочем движении. В отдельных местах, на отдельных предприятиях, отдельные анархо-синдикалисты имели влияние, но никогда за всю историю рабочего движения России анархисты и анархо-синдикалисты не играли в рабочем движении серьёзной роли. Почему? Потому, что рядом с меньшевистской и эсеровской партиями, которые тащили рабочее движение в оппортунистическое болото, существовала большевистская партия, которая вела массы в бой и вырывала таким образом у анархо-синдикалистов те революционные элементы, которые в другой обстановке могли бы пойти за ними. Таким образом анархо-синдикализм со своей теорией отрыва политики от экономики, теорией примата экономики над политикой мог и может иметь влияние только в той стране, где нет большевистской партии, в той стране, где большевистская партия слаба, где она не имеет ещё влияния на массы.

Развитие рабочего движения в Латинской Америке также подтверждает эту мысль. Рабочее движение Латинской Америки, если взять от Мексики с севера на юг, характеризуется тем, что — благодаря своеобразным социальным отношениям (аграрный характер этих стран) и огромному влиянию на них латинских стран Европы — у колыбели профсоюзного движения стояли анархо-синдикалисты и анархисты, организации которых были наиболее влиятельными. В последние же годы, вместе с развитием коммунистических партий и революционных профсоюзов, вместе с проникновением Коминтерна и Профинтерна в Латинскую Америку анархизм и анархо-синдикализм начинает в буквальном смысле слова исчезать из рабочего движения. Конечно анархо-синдикалисты имеют ещё влияние в отдельных организациях, но они всё больше и больше превращаются в сектантские группы‚ массы от них ушли.

Этот пример из новейшей истории рабочего движения свидетельствует о том, то возникшие в объективно благоприятной обстановке анархо-синдикалистские теории, встречаясь с растущим большевизмом, быстро теряют свои позиции. Почему? Анархо-синдикалисты, как я уже говорил, пытались отделить экономическую борьбу от борьбы политической, но так как логика борьбы толкала профсоюзы к борьбе против буржуазии, то у них получилось, что профсоюзы выполняли функции партии, но так как основная черта анархо-синдикалистов — это сектантство, то они вместе с ростом революционных событий исчезают с арены классовой борьбы, потому что не умеют связать революционную тактику с массовым движением. Анархо-синдикализм был всегда учением и тактикой избранных, они говорили всегда об активном меньшинстве (minorité agissante). Когда мы говорим о коммунистической партии, мы тоже говорим пока ещё о меньшинстве. Но между большевизмом и анархо-синдикализмом нет ничего общего, потому что анархо-синдикализм пытался действовать за массы, а большевизм действует с массами и во главе масс. В этом основная разница. А так как нынешний период есть период массовых движений, период, когда в активную борьбу вступают миллионы и десятки миллионов людей, то только та партия может овладеть движением, которая умеет руководить этими миллионами. Анархо-синдикализм никогда не имел больших масс, а начались серьёзные бои — и он растерял остатки своей армии.

Но здесь возникает вопрос: а почему социал-демократы теряют свои позиции? Реформистские организации несомненно массовые, особенно в некоторых странах, скажем, в Германии, Австрии и т. д. В Англии Рабочая партия — массовая организация. Почему же эти организации, охватывающие массы, теряют свои позиции? Реформисты теряют свои позиции не потому, что они не объединяют масс, а потому, что они не ведут эти массы в бой. А время, которое мы переживаем, период, который проходит сейчас мировое рабочее движение, предъявляет всё больше и больше требований к партии и к профорганизациям. Возросшая активность рабочих масс предъявляет большие требования к руководящему штабу, и сама активизация рабочего движения переплетает экономику с политикой каждый день. Рост активности заставляет в каждой экономической забастовке не только видеть, но и выделять эти политические моменты, связывать отдельные выступления друг с другом, обобщать движения, вырывать отдельные слои и группы рабочих из их цеховой ограниченности. Объяснять им те общие законы, которые сталкивают сейчас рабочее движение и со всем аппаратом буржуазного государства и с социал-фашизмом. Сейчас экономика с политикой, как я уже говорил, как никогда связаны в один узел. Реформизм, идущий против активизации рабочего движения, не дающий ответа на новые вопросы, подрубает свои собственные корни. Между тем и Коминтерн и Профинтерн придают огромное значение проблеме экономических боёв, проблеме умелою руководства экономическими боями, проблеме развязывания экономических боёв — не только потому, что они экономические, а потому, что они классовые бои, не только потому, что рабочие предъявляют элементарные требования, а потому, что это противопоставляет рабочих всему буржуазному государству, а развязывание на данном этапе экономических боёв означает развязывании боёв политических‚ развязывание революции.

Революция не разражается внезапно. Это только анархо-синдикалисты думают, что революция может разразиться каждый день и каждую ночь, стоит только призвать ко всеобщей забастовке. Революция не каждый день происходит. Но нельзя и зевать. Мы имеем сейчас благоприятную объективную обстановку, нарастают внутренние противоречия, обостряются столкновения между государствами, между классами, происходит передвижка и перегруппировка сил в самом рабочем классе, рабочее движение находится сейчас в огромном брожении, а когда происходит брожение среди миллионов, тогда менее, чем когда-либо имеются чисто экономические конфликты, тогда каждый маленький отдельный конфликт может разрастись в огромное политическое событие. Я могу напомнить вам, что знаменитая стачка железнодорожников в октябре 1905 г. в России началась с увольнения двух рабочих на одном петербургском заводе. Стачка началась на одном заводе, перешла на целый ряд других, а потом разрослась как всероссийская стачка. Когда имеется объективная напряжённая обстановка, тогда развязывание экономических конфликтов означает наилучшую, наиболее непосредственную подготовку революции. Стачка начинается в одном предприятии, но она может разрастись, она может охватить новые области, новые отрасли, она может перейти от самых элементарных форм в политическую стачку, а между политической стачкой и восстанием нет непроходимой грани. Когда имеется такая напряжённая обстановка в рабочем движении, как сейчас, тогда развязывание экономической борьбы и руководство экономическими боями является важнейшей политической задачей международного коммунистического движения. Если нужно было бы показать органическую связь экономики с политикой, превращение экономических боёв в политические и нарастание революционных столкновений на основе этих элементарных, как будто бы чисто стихийных конфликтов, то изучение экономических боёв почти во всех странах, хотя бы за один последний год, может в этом отношении дать нам огромное количество крайне важных и интересных примеров.

Какие выводы можно сделать из этой первой лекции? Они следующие: если экономическая борьба у самых первых своих истоков уже содержала в себе политические элементы, ибо она противопоставляла рабочий коллектив предпринимателю или предпринимателям, то по мере развёртывания движения, по мере охвата новых слоёв рабочих, по мере обострения классовых взаимоотношений, политический характер экономических боёв становится всё более и более ясным. Нельзя отделять экономику от политики. Экономические и политические бои тесно переплетены между собой, и наша задача заключается в том, чтобы умело превращать каждую экономическую забастовку в борьбу политическую.

Мы не должны забывать, что в настоящее время, в обстановке мирового кризиса и нарастания революционной ситуации в целом ряде стран, развязывание экономических боёв, умелое руководство ими, перевод экономических боёв на высшую ступень, связывание экономических требований с политическими и организация вокруг выступлений рабочих отдельных предприятий, отдельных районов, широчайших рабочих масс — всё это является важнейшей политической задачей мирового коммунистического движения, ибо теперь более, чем когда-либо, концентрированная экономика — это политика.

Глава 3. Применение военной науки к руководству стачечным движением

Мы с вами в прошлый раз условились, что стачка есть одна из разновидностей классового боя, и поэтому целесообразно изучать стачку и методы стачечной борьбы с той же точки зрения, с какой изучают бой. Можно ли создать теорию стачечного боя? Можно ли попытаться установить общеобязательные правила для того, чтобы использовать богатейший опыт войны и стачечной борьбы и применить этот опыт к борьбе рабочих масс против предпринимателей?

Поскольку стачка есть столкновение между классами, определённый бой, то мы имеем полное основание подойти к этой разновидности боя с точки зрения того, что даёт нам опыт в смысле руководства боями. В качестве иллюстрации этого положения проведём некоторую аналогию между стачкой и столкновениями двух армий для того, чтобы показать, в каких пределах возможно и необходимо использовать накопленные знания в военной области для того, чтобы они нашли своё применение в руководстве стачечными боями. Ленин как-то сказал, что «тактика политическая и тактика военная представляют собой то, то немцы называют „Grenzgebiet“ (смежная, соседняя область), и партийным работникам весьма полезно было бы проштудировать работу Клаузевица»[2]. Если военная стратегия и тактика полезны нашей тактики в области политической борьбы, то несомненно военная наука может и должна быть использована при разработке нашей стачечной тактики.

Какова цель каждого боя? Ответ дан и теорией и практикой. Задача боя — это сокрушение противника. В зависимости от характера столкновения, от соотношения сил и от целого ряда других обстоятельств нанесённое или полученное поражение даёт себя знать на более или менее длительный срок. Стачка не может сокрушить противника. Можно ли сравнивать стачечный бой с боем вообще? Для того, чтобы отдать себе отчёт, каковы пределы этих сравнений и в какой мере можно в стачечной борьбе использовать область военного опыта, военных знаний, надо прежде всего отдать себе отчёт в коренном различии, которое существует между армией военной и армией стачечной.

Каковы основные признаки армии, созданной для войны против враждебного государства? Прежде всего эта армия построена на принудительном принципе. Второе — эта армия борется за пределами своей границы, или если она борется в пределах своей страны, то с врагом, который пришёл извне. В армии, ведущей сражение против внешнего врага, генеральный штаб, высший и средний комсостав обычно складываются и назначаются после очень долгого и тщательного классового отбора. В таком генеральном штабе крайне редко бывает шпионаж в пользу врага, переход на сторону врага и пр. Все силы страны в такой армии (материальные и духовные) принудительно мобилизованы для того, чтобы оказывать противодействие наступающему врагу или перейти в наступление со своей стороны. Все материальные ресурсы страны, начиная от ресурсов промышленности, кончая ресурсами финансовыми, весь идеологический аппарат (пресса, церковь и т. п.) — всё имеет своей задачей морально и материально мобилизовать армию для того, чтобы она сражалась до «победного конца». В таких армиях тыл — это вся страна. Такая армия обычно имеет многолетнюю военную разведку и контрразведку, она заранее, на протяжении многих лет, через специальные органы, изучает силы врага, топографию местности, где должно происходить сражение, и когда сражение начинается, то руководящие органы армии в этом смысле довольно серьёзно вооружены. Армия во время войны располагает огромными агитационно-пропагандистскими средствами. Тот из вас, кто помнит мировую войну, — а большинство из здесь присутствующих её помнит — подтвердит, что агитационно-пропагандистская работа буржуазии была поставлена очень хорошо. В этом отношении можно сослаться на такого свидетеля, как профессор политической экономии Чикагского университета Геральд Лассуель, который в книге «Техника и пропаганда в мировой войне» так откровенно и так интересно рассказывает о том, как была организована пропаганда во время войны, что эту книгу следует рекомендовать патриотически настроенным рабочим.

Армия, вступающая в войну, имеет хорошо разработанную военную доктрину, имеет основанную на мировом опыте войны стратегию и тактику, и руководящий армейский состав очень основательно знакомится с основными принципами военного дела. Надо отметить, что в этой области имеется огромная литература. В каждой стране имеются специальные средние и высшие военные школы, где изучаются самые мельчайшие детали войны, начиная от войн, которые вёл Александр Македонский и кончая мировой войной 1914–1918 гг. Имеются сотни и тысячи многотомных произведений, где малейший шаг, малейший жест, малейший тактический манёвр, малейшая переброска войск, малейшая удача или неудача подвергаются всестороннему изучению, и на основе этого огромного опыта создаются целые поколения специалистов, которые имеют своей задачей использовать исторический опыт в новой обстановке. Я не буду ссылаться на огромное количество военных стратегических и тактических трудов для того, чтобы не усложнять моей лекции, но каждый из вас более или менее знает, — скорее менее, чем более, — что имеется богатейшая военная литература, и что все буржуазные государства не жалеют миллионов и десятков миллионов для того, чтобы поставить эту область, как Маркс выражался, «человекоубойной промышленности» на научную высоту.

Если мы возьмём армию, имеющую своей целью вести войну против внешнего врага, и сравним её с армией стачечной, мы с самого начала увидим огромные различия, которые существуют между ними. Стачечная армия прежде всего основана на добровольчестве. Рабочий класс не располагает никакими особыми принудительными средствами, чтобы заставить рабочих вступить в борьбу против предпринимателей. Наоборот, предприниматели, организованные, как господствующий класс в государстве, обладают огромными ресурсами‚ чтобы заставить рабочих не вступать в борьбу. Борьба происходит не на чужой территории, не с внешним врагом, а внутри страны, происходит она непосредственно в предприятиях, непосредственно там, где заняты рабочие. Штабы стачечных частей по необходимости складываются случайно, а генштабы, которые исторически сложились в лице руководящих органов реформистских профсоюзов, заведомо враждебны борющейся армии. Если в генеральных штабах армий, находящихся под руководством, скажем, какого-нибудь Гинденбурга или Фоша, можно было говорить о возможном внутреннем шпионаже как об исключении, то в генеральных штабах реформистских профсоюзов шпионаж в пользу предпринимателей является основным стержнем всей реформистской политики. Мы имеем такое своеобразное положение, при котором борющаяся армия возглавляется штабом, выступающим в пользу врага. (Вспомним стачку горняков и всеобщую стачку в 1926 г. в Англии). Такие вещи возможны только лишь в классовой борьбе, а это конечно имеет огромное влияние на ход и исход самой борьбы, имеет огромное значение в смысле форм, методов и характера борьбы и влияет на длительность столкновения, ибо наличие в генеральном штабе борющейся армии представителей интересов, враждебных данной армии, конечно дезорганизует самую борьбу. Тыл в таких случаях, в случае стачки, составляется из семей бастующих, из пролетариев данного производства, из рабочего класса в целом. Вот тот классовый тыл, который должен поддерживать бастующих, на кого бастующие могут и должны опираться. Не всегда он помогает борющемуся отряду. Теми средствами, которые армия буржуазии применяет в смысле предварительной подготовки (долголетняя разведка сил противника и пр.), — этими средствами обычно рабочая стачечная армия не располагает. Очень часто, когда начинается столкновение, сами стачечники не знают ни конъюнктуры данной отрасли промышленности, ни общего политического и хозяйственного положения, а самая борьба иногда возникает как стихийный ответ на бешеную эксплоатацию, а не как сознательно, планомерно подготовленный акт борьбы. Если буржуазная армия располагает огромным аппаратом агитации и пропаганды для одурманивания широких масс, то армия стачечная обычно располагает относительно слабым аппаратом в этом смысле (слабая пресса и т. п). Если взять стачки в капиталистических и колониальных странах, где даже нет ещё ежедневных коммунистических газет, где стачечники не располагают достаточными средствами, то очень часто связь приходится держать при помощи живой силы; если стачка маленькая — путём собраний стачечников, если большая — через делегатов. Во время забастовки стачечники наталкиваются на огромное сопротивление внутри страны со стороны буржуазного государства, которое имеет целую разветвлённую сеть репрессивных органов, им приходится сталкиваться со специальными законами, запрещающими стачки или защищающими штрейкбрехеров (что одно и то же), приходится иметь дело со всеми репрессивными силами — материальными и духовными, — которыми располагает буржуазия для давления на рабочий класс, как церковь, пресса и т. п.‚ которые стремятся дезорганизовать, деморализовать стачечников и добиться от них уступок или отказа от борьбы.

И ещё одно: если буржуазия, готовясь к войне, с величайшей внимательностью изучает все прошлые бои, всё то, что тысячелетняя история человечества дала в этой области, если для этого имеется огромное количество специальных военных школ и высших учебных заведений, то в области изучения нашего опыта почти что ничего не делается. Никаких специальных школ у нас почти нет, количество даже общих школ крайне ограничено, те школы, которые существуют, как, скажем, ваша, очень молоды, исследований относительно стачечной тактики, стачечного опыта нет, имеются лишь отдельные статьи, небольшие брошюры. Исключительно богатый опыт стачечной борьбы всего капиталистического мира, всех колониальных стран, богатейший опыт стачек в Соединённых штатах и Англии, Франции, Индии, Китае, Японии, Австралии и т. д., этот богатейший опыт подавляющему большинству ответственных руководителей почти неизвестен, не говоря уже о том, что этот опыт неизвестен тем товарищам, которые непосредственно руководят забастовкой в той или другой стране. Они не подозревают, что имеются некоторая закономерность и много общих характерных черт в стачечной борьбе, и опыт товарищей по классовому делу может им очень много дать. Мировой опыт настолько богат разного рода формами и способами борьбы, что тщательное изучение этого опыта могло бы облегчить для каждой данной страны руководство стачками, организацию стачек и т. п.

Вы видите, сколько различий имеется между стачкой — этой формой классовой борьбы — и войной. Огромное количество различий. Скорее всего стачку можно сравнить конечно не с войной вообще, а с гражданской войной, которая сталкивает разные классы внутри одной и той же страны. Может возникнуть вопрос: если различия настолько велики, если различия касаются и формы, и принципа организации армии, и величины этой армии, и методов, которыми эта армия располагает и пр., то можно ли говорить о том, что имеющийся военный опыт, опыт руководства большими армиями, или, как говорят военные специалисты, опыт вождения армий, можно использовать в стачечном движении? Не будет ли здесь некоторого отвлечённого философствования вместо изучения конкретного практического действия? Военные специалисты говорят, что сражение не философия, а — действие. Верно, что сражение не есть философия. Но для того, чтобы действие дало максимум результатов, для того, чтобы мы могли извлечь из каждого действия то, что оно может в данной обстановке дать, для этого нам нужно ознакомиться с имеющимся опытом и посмотреть, можно ли кое-что извлечь и для нас. При всей огромной разнице между армией и стачечной армией, между боем и стачкой, имеется много принципов, выдвинутых военной наукой и военными специалистами, которые могут быть с пользой применены к организации и руководству стачечными боями. И не случайно Ленин говорил о том, что политическая тактика и военная тактика, это «Grenzgebiet», т. е. смежная область.

Каковы эти принципы? Остановлюсь на четырёх принципах крупнейшего немецкого военного специалиста Клаузевица для того, чтобы было видно, что́ из опыта войны можно применить также и к стачечной борьбе. Вот эти четыре принципа.

Первый принцип: «Напрягать все силы, какие только есть, до последней крайности». «Всякое ослабление усилий отдаляет достижение цели. Даже, если бы успех был довольно вероятен, было бы в высшей степени неблагоразумно не напрячь наибольших усилий, дабы его сделать вполне верным, ибо такие усилия никогда не могут иметь неблагоприятных последствий!».

Иначе говоря, если уж полез в драку, так дерись так, чтобы использовать всё, что ты имеешь, для того, чтобы достичь победы.

Можно сказать, что это как будто бы элементарные вещи, что всё это как будто бы настолько просто и настолько понятно, что вряд ли требует разъяснений. Если каждому из вас указать вот на это правило, он скажет: «Ну, да, это ведь всякий знает, подумаешь, какое открытие сделает этот самый Клаузевиц!» Да, товарищи, может быть каждый из вас это знает, но необходимо, чтобы каждый из вас мог это применить на практике — вот что нужно. Нам недостаточно отвлечённого знания правил, а нам нужно, чтобы в каждом вашем шаге, в каждом вашем действии, когда вы имеете дело с огромными массами, когда приходится руководить этими массами, строить из этих масс армию, чтобы вы могли применить те, на первый взгляд, элементарные, но в высшей степени серьёзные правила, которые для войны установил Клаузевиц.

Второй принцип: «Сосредоточить какие только можно силы там, где должно наносить решительный удар, подвергаться даже неудачам на пунктах второстепенных, дабы обеспечить успех на главном». Ленин умел на практике в политической борьбе применять вот это, на первый взгляд, отвлечённое правило. В чём заключается тактическое искусство? В том, чтобы в каждый данный момент выбирать решающий пункт, в который нужно направить все усилия. Военные специалисты называют это центром тяжести противника, т. е. выбор центрального пункта, центрального места, на которое нужно направить все усилия для того, чтобы противник получил максимальный удар. В этом заключается основное правило военного искусства, в том заключается также основное правило и политического искусства, и тот, кто знает историю ВКП(б) и тактическое искусство Ленина, может привести сотни примеров, каким образом в каждый данный момент Ленин умел выбирать самое больное место противника и направлять все удары в это больное место для того, чтобы достичь максимума результатов в данной обстановке.

Третий принцип: «Не терять времени. Быстро душить в зародыше сотни неприятельских мероприятий и склонять на нашу сторону общественное мнение». Не терять времени — это писалось сто лет тому назад. На современном языке мы говорим — не надо терять темпа, не надо отставать. А этот военный высказал эту мысль больше ста лет тому назад! Ведь это — элементарная вещь, вещь всем известная, вещь настолько общеизвестная, что можно её совершенно забыть. Я думаю, что все знают, что терять темпа не нужно, что терять времени не нужно. Но если мы посмотрим на все наши партии, сколько мы теряем темпа, сколько мы теряем времени, как отстаём, то надо кричать по этому вопросу, громко кричать о том, что потеря времени является огромным плюсом для наших противников.

И четвёртый принцип: «Пользоваться всяким одержанным успехом с величайшей энергией». Даже если это маленький успех, даже если мы достигли какого-нибудь успеха на один сантиметр, то задача заключается в том, чтобы бросить все силы для того, чтобы добиться ещё успехов. Если нам удалось создать маленькую трещину в лагере врагов, надо устремиться в эту трещину, чтобы её расширить. Могут сказать, что все эти военные советы, или советы военного, всё-таки слишком общи, слишком отвлечённы. Можно ли извлечь какую-нибудь пользу из такого рода советов для данной конкретной забастовки, например во Франции — в Бельфоре, можно ли извлечь сейчас конкретную пользу для забастовки в Индии или для борьбы безработных во всех странах? Можно это или нет, и нет ли здесь попытки утопить в военных терминах и абстрактных положениях ту тактическую конкретную задачу, которая перед ними стоит?

Эти вопросы законны. Они могут возникать и обычно возникают, и я хотел бы дать на эти вопросы ответ словами Ленина. Накануне Октябрьской революции Ленин в нескольких пунктах попытался сформулировать основные принципы вооружённого восстания. Он взял то, что было дано в этой области Марксом и Энгельсом, расширил, применил это к данной конкретной обстановке и в 5 пунктах наметил некоторые руководящие принципы для восстающего класса. Эти принципы изложены Лениным в знаменитой статье «Советы постороннего», написанной 8 октября 1917 г., т. е. за 17 дней до Октябрьской революции. Вот как он формулировал, на основе учения Маркса‚ правила, которые нужно соблюдать для того, чтобы не только одержать победу, но победу использовать и победу закрепить.

Первое: «Никогда не играть с восстанием, а, начиная его, знать твёрдо, что надо итти до конца».

Как будто бы тоже очень общее место, как будто бы это тоже «все знают». А вот представьте себе, товарищи, далеко не все знали и не все знают, что самое главное в таких случаях — это итти до конца. Но почему Ленин говорит о том, что нельзя играть с восстанием. У него здесь каждое слово взвешено, каждая запятая здесь взвешена. Почему? Он этим хочет сказать, что надо точно определить момент, соотношение сил. Болтать тут не надо. А если уж этот вопрос поставлен, то нужно иметь в виду, что его надо довести до победы над врагом.

[2] Клаузевиц — крупный военный теоретик начала XIX столетия.