Колымское эхо: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

—    Ох, и не скажи, Варенька. Вот меня чего черти принесли сюда, отца ищу. Здесь похоронен. А где именно, не знаю. Вот и взял в про­водники Игоря. Он тут всякую пядь назубок по­мнит. Такая у него была служба собачья. Другой пес оскорбится на эту работу. А его приморили, говорит, заставили.

—    А как еще скажешь, если иного слова нет. Не согласишься, убьют, согласишься, хоть сам стреляйся. Вот и работа... Собака хоть знает на кого и за что брешет, тут же, вовсе не знавши, не до знакомства было. Все наспех, второпях. А когда одумались, самих жуть взяла, что на­творили. И, главное, не исправить,— умолк Игорь, поддерживая кулаками тяжеленный лоб, нависший гирей над лицом.

—    Вы ешьте! — подвинула хозяйка горячую картошку, рыбу и капусту. И спросила:

—    А что за работа, какую из-под палки де­лать пришлось?

—    Да небось слышала обо мне. Бондарев я. Игорь Павлович! Бывший прокурор Колымского края!

—    Батюшки! Самого черта в дом запустила,— всплеснула руками Варя. Сашка надтреснуто рассмеялся:

—    Хорошо хоть матом не обложила.

—     Это хуже мата чертом назвать. А спроси, своею ли волей согласился? Ведь как просился на фронт! А мне по локоть отмерили. Велели заткнуться наглухо. Иначе, мол, без войны пе­редовую устроим. Да так, что и не порадуешь­ся. Поставим к стенке и полную обойму всадим за отказ выполнять поставленную задачу. На твое место найдется много. Все знают, что бу­дет за отказ. Это хуже дезертирства, предатель­ства. И выложили на стол гору дел вместе с готовыми приговорами. Все к расстрелу. За что, про что, вникать некогда,— вздохнул Игорь Пав­лович тяжко.

—     И ты стрелял? — изумилась Варвара.

—     Это уже не мое дело. Стреляли другие. Я только подписывал, ставил свое согласие. Хотя обязан был изучать каждое дело. Но когда? Если за неделю поступали сотни дел. А разоб­раться надо в десять дней. Как успеть? Я же не двужильный. Я к утру все те приговоры подпи­сывать не успевал.

—    А к чему твоя подпись требовалась? — встрял Сашка Иванов, добавив:

—     Попробовал бы не согласиться с особой тройкой. Тебя самого вместо осужденного к стен­ке поставили б!

—    Это верно, но споры возникали.

—     Какие?

—     Бабку расстрелять хотели. Удалось спас­ти, ее невестка оклеветала. Я доказал обратное. Бабка на хлебокомбинате грузчиком работала. Не воровала. Это и проверки подтвердили. Зато в войну была разведчицей, командира отряда ра­зыскали. Он уже Героем Советского Союза стал. Сталин к нему прислушался. Да толку что? Пока его жалоба Сталина сыскала, бабуся Богу душу отдала. Приковали ее к тачке и на рудник посла­ли. Много ли старой надо? Ноги в неделю до костей содрала. На таких не походишь. Короче, накрылась старая в день, когда ее помиловали. Вся отрада в том, что похоронили как вольную, отдельно от зэков. А какая разница мертвому, где закопают. Так вот и похоронили. Мне выго­вор за недогляд. А обидно... Ведь я первый шухер поднял, оказалось, на свою шею.

—    К ней кто-нибудь приезжал?

—    А то как же? Сын! Еще благодарил меня

очищенное имя. Говорил, что оно дороже жиз­ни,— угнул голову Бондарев.

—    Как же ты после этого сам живешь?

—   Тебя бы на мое место,— огрызнулся Игорь Павлович и ответил резко:

—   Сколько невинных через Колыму прошли, всех и не счесть.

—    Они не снятся тебе?

—   Если б все снились, я ни одной ночи не спал. Поначалу тяжко было, а потом ничего, привык, как и все мы свыкаемся.

—     Выходит, мы тож со своей долей стерпе­лись. Моя старушка тоже в кандалах померла. Тачку с породой возила с рудника. От старате­лей, на промывку. Так вот тоже до костей ноги ободрала. А врачей на всем прииске не было. Кои и водились, так только для начальства, для больших людей. Мы никто, так, черви. Вот и ушла моя мамка. Ей сорока не было. Цветущей жен­щиной была. Оно и на Колыму не по своей воле попала. Работала дояркой. И трехлитровый би­дон молока принесла под фартуком. На ту беду соседка в доме оказалась. Не увидела, что го­лодные дети голосят. А вот молоко враз узрела. Своей коровенки не имелось. Не за что было купить. На это не глянули. И через два дня от­правили на Колыму, на целых пять лет. Нам и думать не надо было, кто нафискалил. Итак зна­ли. Только и ей не повезло. Стащил ее старший сын моток рубероида, чтоб крышу подлатать, совсем она прохудилась. Все с неба на головы лило. Но деревне рот не завяжешь, рубероид не скроешь, он бельмом в глазу у всех стоял. Так этот и вовсе десять лет получил. И хотя отец его фронтовик, никто не вступился.

—    А кто вступится, чтоб самому рядом встать? Такого себе никто не пожелает. Вот и ра­ботал на трассе все десять лет. Вернулся глу­боким стариком, хотя забрали парнем. Потом реабилитировали. А что толку. Недавно помер, но и не жил, и не умирал. И все детям своим наказывал, никогда не завидовать чужой удаче и не смеяться над соседским горем, чтоб само­му в эту яму не попасть. Эта пакость ему до конца жизни не простилась ни деревней, ни моей семьей.

—    А где ж похоронили ее?

—     Здесь закопали. Вместе со всеми. Ее не столько ноги, сколько обвалом накрыло. Враз семерых баб. Если бы без тачек были, конечно, убежали. А с груженными, ни то бежать, идти тяжко.

—    Ты сам когда-нибудь таскал тачки? — спро­сила Игоря Варя.

—     И мне доставалось. Я тоже из деревни. Сама знаешь, на чем в поле навоз вывозили из сарая. А я, как старший изо всех, за коня рабо­тал. И пахал. Так что не хотелось мне в том говне до конца жизни ковыряться, решил в на­уку пойти. Ох, и орала моя родня. Легко ли с дому отпускать тягловую силу. Все остальные были мелкие, слабосильные.

—    Лучше б ты в том говне остался.