— А где они?
— В лодке лежат, в багажном ящике. Кто у вас легче всех встает?
— Я, — сказал Батон. — Я раньше отца встаю, а то он, как проснется, сразу начинает мне работу придумывать. Я всегда раньше удираю. Я ведь поэтому и голодный утром.
— Ну, держи ключ.
— А вас будить?
— Разве вы сами не справитесь? — сказал Иван Сергеевич. — Вы уж давайте самостоятельно. Об одном вас только прошу! На моторе без меня не выходите. Вам еще рано. Договорились?
— Я его даже пальцем не трону, — сказал Батон.
— Ты здесь не один, — ответил Иван Сергеевич и посмотрел на меня.
А я о моторе даже не думал. Мне хотелось, чтобы побыстрей наступило утро и можно было бы ставить палатки. Но когда Иван Сергеевич ушел, то я просто глаз не мог оторвать от «казанки». Мотор висел на корме; море было как стеклышко; ключ у Батона. Ну кто его просил говорить про мотор?
И пока еще у меня была сила воли, я побыстрей ушел с берега.
На ночь я открыл окно, чтобы утром Батон не перебудил весь дом. Людка с открытым окном спать не любит, комаров боится. Но в этот раз она ничего не сказала. Она молча лежала на кровати и смотрела в потолок. А я ворочался и никак не мог уснуть, потому что в голове у меня вертелись палатки, и лодки, и катера с девушками на носу.
— Вить, — сказала Людка, — ты не спишь?
— Нет.
— Ты сегодня Женю нигде не видел?
— Не видел.
Людка вздохнула и замолчала. А потом я услышал, что она плачет.
— Ты чего?
— Он уехал.
— Куда?
— Не знаю, — всхлипнула Людка. — Только он совсем уехал.
— Почему ты думаешь, что насовсем?
— Он гитару взял. И отец заявление подал в милицию, чтобы его искали.
В комнате зазвенел комар. Сел он, конечно, на Людку, потому что комары всегда садятся на тех, кто их боится.
Людка шлепнула себе по щеке.
— Один-ноль, — сказал я.
Людка заревела еще сильней. Мне стало ее жалко. Не из-за Женьки, конечно, а из-за нее самой: мало того, что у нее жених удрал, так ее еще и комары кусают.
— Закрыть окно? — спросил я.
Людка ничего не ответила? Я повернулся к стенке и снова увидел палатки и катера. Я почти уже засыпал, когда Людка начала снова:
— Вить…
— Чего?