Дневник 1939-1945: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

С другой стороны, важен еще один момент: фашизм во Франции не осуществился или же существовал в основном в словесных, литературных формах, не достигая реальной политической власти в силу того, что к этому времени в Республике сложилось обладавшее реальным политическим могуществом правое крыло. Правые не приняли Жоржа Валуа, видя в нем провокатора, активно боролись с ним, создавая всевозможные политические организации типа "Лиги патриотов", "Патриотической молодежи" и т. п. Такая же участь постигла партию

40 Цит. по: Winock М. Le siecle des intellectuels... P. 238.

41 Ср.: "...Речь на тему бедствия (исторического кризиса в Германии в послеверсальскую эпоху - С. Ф.) вписывается в традицию бесконечной жалобы, которая со времен Шиллера и Гельдерлина, если не Винкельмана и Лессинга, оплакивает несуществование Германии.." [Лаку-Лабарт Ф. Цит. соч. С. 120).

42 Лаку-Лабарт Ф. Musica ficta (Фигуры Вагнера) / Пер. с франц., послесловие и примечания В. Е. Лапицкого. СПб.: Axioma, 1999. С. 18.

Жака Дорио, который кончил жизнь лейтенантом СС. Наконец, нельзя не принимать во внимание того, что движение "Аксьон Франсез" по-прежнему пользовалось огромным влиянием в консервативно настроенных кругах общества, не принимавших крайностей фашистского движения. Вот почему на страницах "Дневника" Дриё корит себя за то, что не стал продолжателем дела Шарля Морраса: политический авторитет такого начинания был бы куда более весомым и мог принести писателю по-настоящему широкое народное признание. В принятии фашизма Дриё руководствовался среди прочего и чисто литературным сознанием "красивого жеста", отчаянного вызова большинству, о чем наглядно свидетельствует дневниковый рассказ о повторном вступлении во Французскую народную партию: абсолютно "бескорыстное действие", в котором не было ни малейшей надежды на успех. "Французский фашизм" является темой скорее истории литературы, нежели политической жизни. По существу говоря, самыми известными французскими фашистами остались писатели: Дриё, Т. Молнье, Р. Бразийак.

Тем не менее, сам феномен фашизма во Франции, стране, которая стоит у истоков либерально-демократического проекта, показывает, насколько трудно современному сознанию давалось самоотождествление с демократией, показывает, что этому сознанию определенно чего-то не хватало как в плане политических перспектив, так и в области человеческих ценностей. Важнейшим элементом идеологии представала задача снятия классовых противоречий, которая выражала потребность в ином, нежели теория общественного договора, принципе социальности. В своей книге "Фашистский социализм" Дриё обращает внимание на то, что в современном обществе вовсе не один лишь пролетариат достоин звания трудящегося: "Мы все трудящиеся. Крестьяне и буржуа тоже трудящиеся - как и рабочие".43 Подобно большинству идеологов фашизма, Дриё отказывается считать, что в обществе всего лишь два класса: никогда не было так, чтобы сцена социальной жизни была полностью занята противоборством двух классов - буржуа и феодалов, буржуа и пролетариев и т. д., всегда в ней участвовали какие-то иные социальные элементы, причем зачастую

43 Drieu La Rochelle P. Socialisme fasciste. Paris: Gallimard, 1934. P. 94.

именно маргинальные общественные группы могли играть весьма важную роль. Более того, внутреннее наполнение той иной классовой категорией не могло оставаться неизменным. По мысли Дриё, в историческом процессе важна не столько смена одного господствующего класса другим, сколько как раз захват этого господства. Предназначенная для этой цели революционная элита не может позволить себе игнорировать интересы ни одного из классов, составляющих социум: она должна пытаться их примирить. Примирение это возможно на почве национализма - национализм призван преодолеть капитализм, поскольку, по существу, является независимым от него историко-политическим фактором. Вот почему национализм должен быть последовательным и непримиримым: ведь "всякий смутный национализм - это защита капитализма".44 Однако Дриё, автор книг "Юный европеец" и "Европа против отечеств", ставит не столько на Францию, не на французскую расу, не на "кровь и почву" отечеств, а на Европу или по крайней мере на франко-немецкую дружбу, как почву единой Европы. "Европеец" Дриё - это во многом сам писатель, созерцатель, которому очень хочется быть бойцом, "философ в домашних тапочках", грезящий о насильственном перевороте общественного строя. Даже в такой программной книге, как "Фашистский социализм", он по своему обыкновению исповедуется перед себе подобными или, самое большее, пытается своими исповедями найти себе подобных. Он анализирует самого себя, рассматривает свои внутренние проблемы, анализируя и рассматривая проблемы мира, в котором ему довелось жить.

Проблематика "Фашистского социализма" сопряжена с литературным поиском Дриё "нового героя", "нового человека", образ которого в его творчестве явственно перекликается с образами "воина" у Юнгера или "революционера" у Мальро. Последнего связывала с Дриё не только известная общность в плане творческих кумиров (Ницше, Достоевский, Лоуренс Аравийский), но и глубокая, не омраченная даже полной противоположностью политических выборов (коммунизм-фашизм) дружба. В своих воспоминаниях Мальро оставил довольно примечательные зарисовки, посвященные Дриё: "Дриё обладал какой-то исключительностью при-

44 Ibid. Р. 175-176.

сутствия. Я наблюдал его среди уже "сложившихся", "добившихся своего" писателей, когда он был еще относительно молод - так вот, именно он всегда верховодил... Дриё с восхищением отзывается обо мне... дает, возможно, понять, что в наших отношениях именно он восхищался мной. Ничего подобного. Я никогда не чувствовал никакого превосходства в отношении Дриё. Это я им восхищался. Я по-прежнему считаю его одним из самых благородных людей из тех, кого мне доводилось знать".45 На страницах "Дневника" Дриё можно встретить и довольно нелицеприятные оценки творчества и политической позиции Мальро, важно, однако, почувствовать эту истинную мужскую дружбу, которая дает о себе знать даже в ситуации полной безысходности, в которую Дриё загоняет себя во время оккупации: он отказывается от великодушного предложения товарища забыть прежние расхождения и перейти при поддержке "полковника Берже" (псевдоним Мальро - участника Сопротивления) на сторону антифашистских сил. Дриё до конца остается верен своему выбору, невзирая на то, что выбор оказался неверным или, быть может, именно по этой причине. Выражая свою последнюю волю, он просит, чтобы на кладбище было побольше цветов и не было мужчин, за исключением Мальро.

В некотором смысле для Дриё сам Мальро в 30-е годы является таким героем - это "денди, эстет, мистик", который относится к революции, "как бунту против мира", а не бунту за какой-то определенный лучший мир. В образе анархиста-революционера Гарина Мальро и дает литературный тип "нового героя", для которого важно отбросить в прошлое никчемное настоящее, сражаясь на любой стороне - левой или правой, коммунистической или фашистской. "Этот герой, - замечает в своей статье Дриё, - не сам Мальро, это мифологическое представление его "я". Более возвышенный и более конкретный, чем он сам".46 Мальро, подобно Дриё, ищет возвышенного, которое могло бы преодолеть плоскость буржуазного существования. Как и у Дриё, этот поиск Мальро не может пройти мимо современных полей сражений - оба писателя являются создателями двух различных, хотя и взаи

45 Grover F. J. Six entretiens avec Andre Malraux sur les ecrivains de son temps. Paris: Gallimard, 1973. P. 28.

46 Drieu La Rochelle P. Sur les ecrivains. P. 287.

модополняющих концепций войны.47 Война для Дриё - не столько средство для достижения каких-то внеположных целей, сколько состояние души, своего рода наваждение, которое изнутри не дает ему покоя, толкает к смерти. Как замечает один из персонажей "Комедии Шарльруа" (1934), одного из наиболее значимых военных произведений Дриё, "...если смерть не находится в самом сердце жизни наподобие твердой косточки, что же такое эта жизнь - что это за дряблый и негодный плод?"48 Но это наваждение, находя выход вовне в той или иной боевой ситуации, сразу же запирает персонажа Дриё внутри войны: пространство его военной прозы всегда предельно замкнуто, ограничено; речь идет не об эпических баталиях, а о мелких схватках, которые проходят чаще всего в душах солдат в какой-нибудь траншее или воронке. Именно в такой ситуации и обнаруживается, что персонаж Дриё никогда не достигает высоты искомого героического идеала.

Здесь необходимо одно принципиальное уточнение: в уже цитировавшемся предисловии к "Жилю" Дриё замечал, что в его творчестве неоднократно речь идет о некоем Жиле, другими словами, речь идет о некоем типе персонажа, который отличает прозу Дриё. Персонаж этот может носить имя Жиля или не иметь его, может воевать в окопах или завоевывать женские сердца, важно, что он является носителем определенной авторской концепции, которая в различных обстоятельствах поворачивается различными сторонами. В основе этой концепции лежит знаменитая картина Антуана Ватто "Жиль", в образе которого писатель видел лучшее выражение народного французского характера: "Вплоть до 1750 г. человек еще субстанциален, крепок, интимно связан с самим собой, исполнен глубокой радости. Мне он кажется таким, каким нарисовал его Ватто. "Жиль" - важнейшая веха для того, кто любит жизнь и

47 Yana P. Malraux - Drieu La Rochelle. Deux pensees de la guerre // Magazine litteraire. 1996. N 347. P. 32-34. Там же см. литературу вопроса.

48 Drieu La Rochelle P. Comedie de Charleroi. Paris: Gallimard, 1934. P. 317. Существует русский перевод этой книги, правда, название несколько изменено: Дриё ла Рошель П. Комедия войны / Пер. с франц. В. Финка. Предисловие Ф. Шипулинского. М.: Гослитиздат, 1936.

следит за ее превращениями с судорожным волнением. Удачная связка между грациозной силой, пышной строгостью фигур Реймского собора и субтильностью, раздраженной нервной измотанностью человеческих фигур, нарисованных в конце XIX века, людей эпохи импрессионизма и символизма, последних и наиболее ярких романтиков. (Впрочем, импрессионисты почти не рисуют человека: конец портрета - какой мрачный знак.) А в "Жиле" - какая сила и какое здоровье! Какая уверенность в том, что он прочно стоит на ногах, какая строгая стройность, какое спокойствие в уравновешенности, какая легкость расцвета! В нем есть даже что-то от благородного сословия; это идет не от бесконечного высокомерия, не от полной надежды Реймса, а от широкодушного довольства, довольной щедрости, мудрости, которая не несет никаих ограничений. Ни единого следа скупости! ...Хороший едок, хороший питок, хороший любовник, хороший друг, хороший солдат". В своей культурологической концепции Дриё, представленной в наиболее полном виде в литературно-критических статьях, собранных в посмертно изданной книге "О писателях", и "Дневнике" Дриё обстоятельно прослеживает вырождение схваченного в портрете Ватто образа в искусстве романтиков, импрессионистов, символистов, авангарда. Привлекая этот человеческий тип в собственное творчество, он стремится не столько к тому, чтобы, грезя о "Золотом веке" Франции, его возродить, сколько к тому, чтобы поверить современную Францию былым величием Жиля. Вот почему его Жиль не есть выражение какого-то чаемого господства или тем более вариации на темы "сверхчеловека" и "белокурой бестии". Жиль Дриё - человек конченный и знающий о своей конченноеT, человек глубоко больной и стремящийся казаться отменно здоровым, человек, постоянно сознающий свое умирание и пытающийся бежать от него, бросаясь в самые абсурдные политические авантюры или нелепые любовные приключения. Словом, это не человек героических высот, а обычная посредственность, правда, порой оказывающаяся незаурядным пройдохой.

Жиль Дриё, как неоднократно отмечалось исследователями - это новоявленный пикаро, плут, своеобразный "рыцарь Удачи", который ничем не побрезгует, чтобы достичь высот Жизни, как они ему представляются. "Этот роман, - замечает Ариё о "Жиле", - сам кажется посредственным, так как он говорит об ужасной французской посредственности и говорит о ней честно, без всяких уловок и умолчаний. Чтобы показать посредственность, художник должен свести себя к уровню посредственности".49 Использование пикарескной традиции в прозе Дриё (как, впрочем, и Селина) следует, наверное, считать своеобразной реакцией на определенную идеализацию действительности в героической прозе Мальро или бегство от реальности в художественных экспериментах авангарда. Вместе с тем подобное использование пикарескной традиции и самого типа пикаро в прозе, нацеленной на действительность XX века, может говорить также о глубоком сомнении в наличии современного типа героя или, иначе говоря, о наличии современного образа человека, что, по существу, означает, что для Дриё (и для Селина) подлинной метафизической проблемой творчества является не смерть Бога, как, например, для Мальро или позже для Сартра и Камю, а смерть человека, исчезновение человека.

Итак, Жиль Дриё - отнюдь не тот "хороший едок, хороший питок, хороший любовник, хороший друг, хороший солдат", который изображен на картине Ватто. Война идет внутри него, причем война эта выливается зачастую в мелкие, а то и мелочные схватки с самим собой. Сугубо внутреннее, рефлективное, нездоровое ощущение войны, которое лишь усиливается внешней замкнутостью положения, в котором может оказаться центральный персонаж военной прозы Дриё, оставляет Жилю, точнее Жилям, весьма небогатый выбор: он вынужден либо убегать (новелла "Дезертир" из книги "Комедия Шарльруа"), либо предавать, (романы "Конник", "Соломенные псы"), либо, жертвуя собственной индивидуальностью, вверять себя священному авторитету Командира (одноименная пьеса 30-х годов). "Мы хотим общества, в котором есть командиры. Вот почему мы будем маршировать, вот почему мы будем убивать".50 Если война Мальро полностью открыта вовне, хотя эта внеположенность является не трансцендентностью Вождя, а возможностью воинского или просто человеческого братства, возможностью сообща бросить вызов судьбе, то война Дриё не просто не оставляет индивиду большого выбора, она даже не дает ему возможности выбрать самого себя, все время оставляет его один на один с собствен

49 Дриё ла Рошель П. Жиль. С. 9.

50 Drieu La Rochelle P. Le chef. Precede de Charlotte Corday. Paris: Gallimard, 1944. P. 208.

ной смертью: становясь дезертиром, он не может себя уважать и умирает для общества, в котором хотел чего-то достичь; становясь предателем, он идет на столь же презренную в глазах большинства "жертву" Иуды; делая ставку на Командира, Вождя, полностью отказывается от самостоятельности "я", не останавливаясь перед убийством. Можно было бы сказать, что отнюдь не этика революционной элиты, призванной принести обновление Европе, волнует Дриё, скорее тогдашняя реальная политика, в которой начисто исчезает всякая этика. Тем не менее персонаж Жиля, пусть и под другими именами в поздних романах, соответствует какой-то трагической готовности воина пойти на то, на что по природе способна далеко не каждая посредственность: предательство Иуды, несущее обожествление Христу (роман "Соломенные псы"). Вместе с тем сам Дриё, который не скрывал, что в его Жиле есть много от него самого, "посредственного французского писателя", который вынужден говорить об "ужасающей французской посредственности", замыкается в собственной внутренней борьбе, предпочитая верность Командиру, Вождю (Жаку Дорио) в тот самый момент, когда может перейти к противнику, "...не оставляя себе выхода, кроме уничтожения или самоубийства".51

Следует отметить, наконец, что роман "Жиль", который является самым известным произведением Дриё, заключает в себе прямой ответ на "Надежду" Мальро, появившуюся в 1937 г.: если роман Мальро завершается сценой победы испанских республиканцев, то главный персонаж Дриё гибнет как раз от пуль республиканцев, бросившись в бой на стороне фалангистов: "Итак, я всегда буду еретиком. Боги, которые умирают и которые возрождаются: Дионис, Христос. Все замешано на крови. Следует без конца умирать, чтобы без конца возрождаться".52 Так завершается этот роман, который подводит итог довоенному творческому пути Дриё и подводит его (и нас) к "Дневнику". Но не лишним, наверное, будет напомнить, вслед за американским историком французской литературы Д. Олье,53 что если читатели

51 Yarta P. Malraux - Drieu La Rochelle. Deux pensees de la guerre... P. 34.

52 Drieu La Rochelle P. Gilles... P. 687.

53 HollierD. Fascisme: natality et instinct de la mort И De la litterature fran9aise... P. 865.

Мальро в 1937 г. действительно могли радоваться победе испанских республиканцев и разделять их надежду на светлое будущее, то читателям "Жиля" такой надежды уже не оставалось: в момент его появления в Мадриде господствует Франко, а по всей Европе полыхает война. Важно и другое: Жиль в романе Дриё отнюдь не празднует победы, его фашизм, как и фашизм во Франции, - это уже мертвый фашизм. "Смерть в душе", которая не оставляла автора на протяжении тех лет, что отделили одну мировую войну от другой, и которая восторжествовала в "Жиле" со смертью главного персонажа всего творчества Дриё, с началом второй войны в Европе ищет более непосредственных форм выражения, нежели роман.

"Время сердечных откровений миновало и для Европы, и для меня", - записывает Дриё на первой странице своего "Дневника", пытаясь определить, зачем он пускается в эту авантюру письма. Действительно, исключительный характер этого литературного документа складывается из того, что едва ли не беспримерная откровенность в отношении самых сокровенных уголков и закоулков души автора, который в преддверии смерти словно бы вознамерился полностью вывернуть себя наизнанку, буквально ничего не оставив для себя, соперничает с безоглядной бесцеремонностью в отношении других, как если бы и они тоже уже перестали для него существовать. Ошибутся те, кто будет читать "Дневник" Дриё как исповедь: в нем нет и тени смирения, зато с избытком какого-то отчаянного вызова. Перед нами правдивый и вместе с тем литературный рассказ о последнем борении человека, который решает уйти из жизни, хлопнув дверью, оставляя за ней все то, что помогало или мешало ему жить, всех тех, кого он любил или ненавидел, оставшись, как ему всегда того и хотелось, один на один со смертью.