Дневник 1939-1945: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Настоящий гимн войне прозвучал в романе Анри де Мон-терлана "Сон" (1922). Альбан, основной персонаж романа, воплощает опыт многих двадцатилетних парней того времени, ринувшихся на войну не столько по обязанности, сколько из внутреннего побуждения испытать себя, оценить собственную силу. Речь идет не о патриотическом порыве, влияния которого, правда, особенно в первые месяцы войны мало кто избежал, а об индивидуальном поступке, своего рода вызове смерти, состязании с ней. Война кажется ему некоей опасной игрой, ставкой в которой выступает человеческая жизнь, игрой, в чем-то сходной со спортом (другая тема романа и последующего творчества писателя), но гораздо более рискованной и потому гораздо более мужественной. "Война будет всегда, ибо всегда найдутся двадцатилетние дети, которые будут порождать ее силой любви".28 Кроме собственно военной тематики, книга Монтер-лана по-новому освещает тему мужской дружбы, которая предстает своего рода аскезой, постригом, обетом, подразумевающим определенный образ или стиль жизни, основанный на некоем кодексе мужественности. Несмотря на ярко выраженные мотивы наваждения, в котором пребывает герой, будто бы зачарованный смертью, роман воспринимался современниками как правдивое свидетельство о военном опыте французской молодежи начала двадцатого века. Пацифистские настроения послевоенной Франции приглушили воинственное звучание первых книг Монтерлана, да и сам писатель в дальнейшем отходит от военной тематики, однако непритязательная и порой неловкая искренность "Сна" делает эту книгу одним из самых знаменательных памятников Большой войны.

"Путешествие на край ночи" (1932) Луи-Фердинанда Селина показывает войну с другой стороны, с изнанки, где героизмом даже не пахнет. Но книга заключает в себе безжалостное обвинение современности вообще - в таких ее составляющих, как европоцентризм, американизм, сама структура французского общества - и потому может рассматриваться как доскональное, почти клиническое исследование тех элементов западного сознания, которые в неко-

MonterlantH. de. Songe. Paris: Gallimard, 1934 (1922). P. 96.

торых отношениях были в ответе за войну. Мало того, исключительное положение романа Селина во фронтовой французской литературе определяется тем, что он, в отличие от большинства произведений, написанных непосредственно после войны, заключает в себе беспримерное по жестокости и откровенности описание отношений человека со своей собственной смертью, подрывающее уже структуру человека. Не смерть Бога, но смерть человека, столетиями выстраивавшего себя по образу Божьему, задает трагический пафос письма Селина. Не пресловутая ломка литературного языка, не стихия разговорной речи повествования, которая, в сущности, роднит автора "Путешествия..." с тем же Барбюсом или Доржелесом, но тотальный показ бесчеловечности человека делает Селина выдающимся свидетелем агонии гуманистического идеала. Сознание смертности, бренности, ничтожества удела человеческого уже не опирается на христианские понятия смирения, униженности человека перед Всевышним; напротив, оно становится началом того человеческого содружества, дружбы человека с самим собой и ближним, что только крепнет от усиления человеческого ничтожества. "Путешествие на край ночи" - это путешествие на край человечности, встреча с тем, что на находится по ту сторону человека, непрестанное сообщение между жизнью, что опускается на самое дно человечности, падшей так низко, что дальше некуда, и оправдывающей все, даже самую что ни на есть низость, смертью.

Между жизнью и смертью, или От героического до посредственного...

Летом 1942 г., готовя к переизданию свой главный роман "Жиль", который вышел в свет в 1939-м с большими купюрами, сделанными французской военной цензурой, Дриё пишет предисловие, в котором как нельзя более точно характеризует свое место во французской литературе 20-30-х годов: "Я располагаюсь между Селином - и Монтерланом и Мальро. Я рассказал строго о том, что видел собственными глазами, как Монтерлан в "Холостяках", хотя и с определенным движением в сторону диатрибы Селина, удерживая себя в строгих рамках, так как, хотя я и являюсь большим любителем и защитником некоего рода безмерности в истории французской литературы, на практике я нормандец, и как все нормандцы, неукоснительно подчинен уставам Сены и Луары. Было во мне и стремление сойти, подобно Мальро, с французских стержней, но я был излишне захвачен драмой Парижа чтобы искать чего-то за границей; и если мне случалось отправиться в Испанию, Германию или Россию, то лишь для того, чтобы укрепиться в своих предвидениях, целиком и полностью сосредоточенных на Франции. Зачастую я горько посмеивался, размышляя об узости, мелочности драм, которые рассмотрел под микроскопом в "Жиле", сравнительно с размахом тем у Мальро, Жионо - размахом, для которого, казалось, я был рожден. Франция - страна художников, где Домье выражает насущную необходимость в точности так же, как и Делакруа".29 В этой самооценке нет ни одного случайного или необязательного определения: подобно Монтерлану, Дриё-писатель появляется на волне французской фронтовой литературы и говорит в первых своих книгах только о том, что ему самому довелось увидеть - война, смерть, сопротивление человека смерти и его зачарованность смертью, искание силы, дружбы, ценностей, разочарование в мирной жизни, которая знать ничего не хочет (да и не может) об опыте войны; с самого начала творческого пути в этих темах мелькают сатирические нотки, которые действительно не дотягивают до высот беспощадной сатиры Селина, хотя нацелены на те же отжившие свое ценности буржуазного мира - индивидуализм, либерализм, гуманизм; несмотря на глубокий, неподдельный интерес к величественному, грандиозному во французской литературе, к тому, что как-то связано с ломкой сложившихся эстетических концепций, сам Дриё в общем остается в рамках классического письма, никак не затронутого современными ему модернистскими (сюрреалистическими) поэтическими исканиями, что, правда, следует объяснять не только приверженностью идеалам Сены и Луары, но и определенной сдержанностью в отношении собственно современной (модернистской) литературы, в которой он видит прежде всего выражение и продолжение того же самого декаданса, полного упадка западной культуры; несмотря на известный вкус к литератур

29 Дрие ла Рошель П. Жиль. СПб.: ИНАПРЕСС.1997. С. 10. В перевод М. Н. Ваксмахера внесены небольшие изменения. Ср.: Drieu La Rochelle P. Gilles. Paris: Gallimard, 1986 (1942). P. 18-19.

ной экзотике, к перенесению героев в "иные дали", сближавший его с Мальро и выражавший все то же неприятие современной Франции, Дриё-писатель сосредоточен на парижских драмах, в 30-годы он полагает, что судьба современного человека решается не только в героических схватках, но и в обычных присутственных местах, в кабинетах и коридорах учреждений, кафе, а главное - в супружеских постелях, в изменах, случайных встречах, неудавшихся любовных историях; в общем, не обладая, конечно же, размахом творческого гения Делакруа, с полотнами которого можно сопоставить наиболее патетические сцены "Удела человеческого" или "Надежды" Мальро, Дриё несомненно близок Домье, изобличавшему в своих политических и бытовых карикатурах торжество посредственности в буржуазной жизни. Можно было бы даже сказать, что Дриё остается посредственным писателем или, точнее, замечательным описателем посредственности, который, отнюдь не мня себя гением, ни на миг не забывая о собственных слабостях, делает посредственного человека, в коего многое вкладывает от себя, персонажем своих сочинений, заставляя вспомнить о том, что в человеческой жизни далеко не все могут быть героями. Правда, необходимо еще одно уточнение: это глубокое понимание психологии посредственности приходит к Дриё по завершении почти двадцатилетнего поиска героических идеалов.

Первая книга Дриё - сборник стихотворений в прозе "Во-прошание", который выходит в свет в 1917 г. и который почти полностью составлен из стихов, написанных в госпиталях: оказавшись с первых дней войны на фронте, Дриё был трижды ранен. Эти стихи, в которых сам писатель, а вслед за ним и исследователи его творчества усматривали влияние религиозно-мистической символики и возвышенной ритмики Поля Клоде-ля, представляют собой своего рода фронтовой "лирический дневник", в котором наряду с "божественным порывом первых дней войны" звучат темы глубокой подавленности простого солдата окопной жизнью. В книге раздается пронзительный крик страдающего маленького человека, его отчаяние перед неумолимой смертью, непонимание, которым его встречает мирная жизнь, но главное в ней - гимн войне, как возможности революционного обновления общества и человека: "Война оглашает подобное девственности величие молодого народа или укрепляет взрослый народ, дабы тот достиг вершин".30

30 Drieu La Rochelle P. Interrogation. Paris: Gallimard, 1941. P. 45.

Вместе с тем в книге слышны нотки неприятия современной Франции, которая, несмотря на победу, терпит сокрушительное внутреннее поражение, поскольку отказывается поддерживать в себе воинственный дух галлов и норманнов. Сам Дриё говорил впоследствии, что "Вопрошание" поняли бы скорее в Германии, России или Италии, то есть в государствах, где война стала импульсом глубоких социальных преобразований.

Не что иное, как резкое неприятие современной Франции, сближает Дриё с группой поэтов-сюрреалистов, заявившей о себе в первые послевоенные годы (А. Бретон, Л. Арагон, П. Элюар и др.). Французский сюрреализм начинается с войны - как в буквальном смысле, поскольку история литературного движения берет свое начало с 1916-1918 г., так и в фигуральном смысле, поскольку сюрреализм, по определению, есть открытая война реальности буржуазного мира. Эта война ведется поначалу чисто литературными средствами: (вспомним о скандальном "Трупе"), вместе с тем требует сближения литературного авангарда с авангардом политическим, который был закреплен вступлением ведущих поэтов движения в компартию (1927). Дриё, поначалу разделявший бунтарство сюрреалистов и даже разжигавший его ("Труп" во многом именно ему обязан своей жизнью), отходит от поэтов, распознав с присущей ему восприимчивостью, что сюрреалистической революции суждено остаться революцией сугубо эстетической: он пишет ставшую знаменитой статью "Главная ошибка сюрреалистов" (1925), которая знаменует его принципиальный разрыв с литературным авангардом, хотя следует отметить, что Луи Арагон останется на некоторое время одним из самых близких его друзей.

Будучи близок к сюрреализму в неистовом отрицании современности, Дриё, в отличие от них, подкрепляет это отрицание углубленным анализом социально-политической ситуации в послевоенной Франции. Вдохновляясь биоцентричными концепциями Ф. Ницше и Г. Спенсера, задействовав свой собственный военный опыт, он определеннее и острее многих современников ставит проблему численности и качества народов Европы, Востока и Нового света, значения этих показателей в политической жизни.31 В книге "Масштаб Франции" (1922)

31 НоШег D. Fascisme: natalite et instinct de la mort II De la litterature iran^aise... P. 861-865. В статье прослежена тема вырождения нации н* примере произведений Дриё, Мальро, Арагона, Арлана.

он представляет на суд читателей демографические уроки Большой войны, выражая глухое, невротическое переживание упадка витальной силы нации, характерное для общественного сознания первой трети XX века. Согласно концепции Дриё, Франция в 1914 г. была подавлена именно числом немецких войск и их организацией, победа 1918-го была обеспечена опять-таки вмешательством многочисленных американских соединений. Эта победа лишь прикрывает внутреннее поражение французов: представляя собой старую нацию, с одной стороны, уповая на классические ценности "меры", с другой стороны, погрязая в моральном и физическом декадансе, она принуждена уступить авансцену политической жизни молодым, варварским народам Америки, России, Китая. Но если Франция гибнет, ставить приходится на Европу. Однако спасение Европы заключается отнюдь не в поощрении плодоносности отдельной нации: "Следовало, чтобы кто-нибудь в Европе - кто не так, как Франция, забыл об античных регулирующих законах - остановил бы это слепое семяизвержение".32 Европа призвана брать не числом, а умением, рациональной организацией европейских народов, внутренней иерархией, которая только и может остановить разрушительную внешнюю силу: "Нельзя плодить европейцев так, как плодятся на Востоке. Мы не кули. Нельзя без конца плодить работников и воинов".33 Европа нуждается в европейской аристократии, касте героев, которая, невзирая на национальные противоречия, сумеет противостоять повальному господству масс.

Эта идея единой Европы или, иначе говоря, "настоящая европейская мистика",34 вырвавшаяся на свет в первом эссе, пронизывает все философско-публицистические книги Дриё, образуя своего рода подвижный центр, перемещения которого определяются чуткой реакцией писателя на исторические катаклизмы 20-30-х годов: "Юный европеец" (1927), "Женева или Москва" (1928), "Европа против отечеств" (1931), "Фашистский социализм" (1934), "Дорио, или жизнь французского рабочего" (1936), "Рядом с Дорио" (1937) и др.

32 Drieu La Rochelle P. Mesure de la France. Paris: Grasset, 1964 (1922). P. 31-32.

33 Ibid. P. 85.

34 Lemaitre H. L'aventure litteraire du XX siecle: Deuxieme epoque. 1920-1960. Paris: Bordas, 1984. P. 456.

Политический выбор Дриё определяется в 1934 г. после поездки в Германию, где он воочию убеждается в размахе нового политического движения, за которым до сих пор лишь внимательно следил из своего французского "далека". Вернувшись во Францию, он публикует этапную статью "Масштаб Германии", в которой открыто высказывает симпатии гитлеровскому режиму, выражает убежденность, что политический "масштаб" Германии сегодня - образец для Европы: "Я задаюсь вопросом: не скрывает ли бедность, которую выказывает Германия, какого-то морального богатства. Да, конечно же, в гитлеровской Германии есть какая-то моральная сила".35 Хорошо известно, что первые годы гитлеровского режима вселяли сходные надежды далеко не в одного Дриё. Мартин Хайдеггер, объясняя в 1945 г. в письме к председателю "Политического комитета по чистке" свое поведение в начале тридцатых годов, замечает: "Я полагал, что Гитлер, взяв на себя ответственность в 1933 г. за весь народ, осмелится отойти от партии и ее учения и что случится встреча вся и всех на почве обновления и единения ввиду ответственности Запада. Это убеждение было заблуждением, в чем я убедился после событий 30 июня 1934 г. В 1933 я вступился, чтобы сказать "да" национальному и социальному (но не национализму) и "нет" интеллектуальным и метафизическим основам, на которых стоял биологизм учения Партии, ведь национальное и социальное, как я тогда это понимал, не обязательно увязывались с биологической и расистской идеологией".36 Делая поправку на то, что в 1945 г. Хайдеггер вынужден оправдываться, припоминая печально знаменитую "Ректорскую речь" от 1933 г., в которой выражалась все та же убежденность в том, что пришедшее к власти движение несет в себе "возможность объединить и обновить народ изнутри ради того, чтобы найти его историческое и западное определение", невозможно не признать, что искушение быть одновременно и патриотом (встать на службу нации), и социалистом (встать на службу народу, не принимая в расчет классовые интересы) преследовало и самых прозорливых из тех, кого беспокоила

35 Drieu La Rochelle P. Mesure de Г Allemagne II NRF. 1934. Mars. N 186. P. 450-451.

36 Цит. no: Blanchot M. Les intellectuels en question. Paris: fourbis, 1996. P. 47-48.

Пьер Дриё ла Рошель

33

судьба Запада.37 Кроме патриотического и социального немецкому фашизму удалось задействовать в собственном политическом мифотворчестве и воинский элемент: из первой мировой войны Германия вышла с поражением, а затем с унижением Версальского мирного договора, что не могло не обострять национального самосознания, внося в него мотивы болезненной неудовлетворенности и озлобленности, которые и были востребованы в "нацистском мифе".38 Однако еще до того военный опыт Германии в первой мировой войне был задействован в разработке мифа Третьего рейха, он становился мотивом и более глубокой рефлексии, которая в некоторых отношениях шла вразрез с поистине "футуристическим" проектом гитлеризма. Эрнст Юнгер в знаменитой книге "Война как внутренний опыт" (1922) показывает, что в современном мире недостает "культуры войны", а именно морального сознания, что война может быть "делом чести". Невзирая на пацифистские настроения послевоенной Европы, Юнгер рисует образ нового героя, "ландскнехта", "совершенство во плоти": "Вот он новый человек, гениальный солдат, элита центральной Европы. Настоящая новая раса - умная, сильная и волевая".39 Этот гимн герою, который сражается не за что-то, а просто потому, что не может не сражаться, ибо должен это делать, оказывается, так сказать, мажорным сопровождением трагического осознания того, что в войне 1914-1918 г. боролись не столько различные государства, сколько два мира - мир аристократической, монархической Европы с ее идеологией индивидуальной чести и мир демократии с ее идеологией общественного договора. Подобно Дриё, Юнгер или Хайдеггер мечтают о новом обществе, об обновлении индивида или даже народа; историческая ситуация в Европе, как она сложилось к началу 30-х годов, не оставляет для тех западных интеллектуалов, кто действительно озабочен "социальным" и "националь

37 Подробнее анализ политической позиции М. Хайдегтера в 1933 см.: Лаку-Лабарт Ф. Поэтика и политика II ЛОГОС. 1999. № 2. С. 112-137. Там же см. ссылки на другие работы автора по теме "Хайдеггер и национал-эстетизм".

38 Ср.: Lacoue-Labarthe Ph., Nancy J.-I. Le mythe nazi. Marseille: editions de l'aube, 1991.

29 Junger E. Der Kampf als inneres Erlebnis (7/73). Цит. no: Bertran-Vidal D. Heros et Heraut dans "Der Kampf als inneres Erlebnis" // Revue du centre de recherche et de documentation Ernst Junger: Visions et Visages d'Ernst Junger. Les Carnets. Monpellier, 1996. N 1. P. 98.

ным", кто активно не приемлет сложившегося положения вещей, иного выбора, кроме вдохновленного Марксом коммунизма, в котором очевидно проступала угроза "господства рабов", и оправдывавшего свою волю к власти философией Ницше фашизма, в котором мерещилась возможность обновления Европы под знаком осознания судьбы Запада. Подобно Дриё, Юнгер и Хайдеггер, выбирают второе, однако в отличие от французского единомышленника, имея возможность изнутри убедиться, что захватившему власть движению далеко как до подлинного воинского аристократизма, так и до настоящей воли к обновлению народа, и тем более сознания призвания Запада, они отходят от фашизма, впрочем, не порывая с ним всех связей. Дриё остается верен своему выбору, правда, осознавая с течением времени, что дилемма, которая его к нему подтолкнула, была ложной: и коммунизм, и фашизм не соответствовали высоте возложенных на них эпохой насущных задач по обновлению Европы, скатившись к борьбе за национальное или идеологическое "господство", сопровождавшейся отнюдь не единением всех и вся, а уничтожением того, что этому господству угрожает.

При оценке политического выбора Дриё, в особенности в сопоставлении с фашистскими веяниями в Германии, важно учитывать то обстоятельство, что в отличие от немецкого "нацистского мифа", которому удалось воплотить, реализовать национальные, социальные и воинские чаяния народа в едином сильном государстве, в котором нация, по словам Гитлера, оказалась лицом "коллективного и священного эгоизма", французский фашизм был в основном фашизмом завистливым, ревнивым, подражательным и оттого симуляционным. Завидуя той силе, что обнаруживала себя за Рейном, французские фашисты волей-неволей хотели перещеголять своих немецких единомышленников, хотя бы на словах. Именно этим объясняется несдержанность а то и эпатажность публицистических работ Дриё 30-х годов. В 1934 г. выходит самая скандальная его книга - "Фашистский социализм". В одном из интервью того времени, объясняя свой замысел, он признается: "Что До меня, я просто испытывал потребность сказать, что я был фашистом. Мне казалось, что у меня было для этого превосходное основание - заняться самым неотложным, порвать как можно быстрее. Сегодня для большинства французов самая насущная задача состоит в том, чтобы порвать, порвать с некими предрассудками левых и некими предрассудками правых. Итак, я сказал "фашист", для того чтобы обозначить свое стремление порвать с грехами левых, которые только и способны, что на жалкую парламентскую борьбу".40 Говоря о расхождениях немецкого и французского фашизма, нельзя упускать из виду и того, что их программы при всех возможных сходствах отличались принципиальной направленностью временных векторог: если фашизм во Франции, несмотря на все его попытки отмежеваться от консервативной идеологии "Аксьон франсез", больше тяготел к прошлому, к идее великой дореволюционной Франции или, как в случае с Дриё, устремлялся к расплывчатому идеалу единой Европы, который не имел тогда никаких шансов стать связующим звеном Запада, то фашизм в Германии вдохновлялся куда более насущной и актуальной задачей воссоздания единого национального государства, которая ставилась болезненным сознанием нехватки, если не отсутствия, настоящей немецкой государственности.41 И если все равно сама идея Третьего рейха являлась в определенной мере "политической фикцией", или "эстетизацией" национального и социального, построенной на "вере в необходимость для организации национального сообщества некоей фигуры",42 иначе говоря, являлась миметической, то идея французских фашистов оказывалась дважды миметической - подражанием подражания, призраком призрака.