О том, что сильнее нас: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Портрет глубоко символичен. Наверное, трижды за период нашего, даже трудно сказать, романа ли, нет ли (создавшиеся отношения, пожалуй, ни в какой однозначный термин не вписываются), он снимался со стены и убирался в шкаф. Как напоминание, на которое нет сил смотреть, если всё не так, а перспективы безрадостны. Как намёк, который она может достать из шкафа и повесить обратно, если всё налаживается. Как одно из тех страшных оскорблений, которые я ей нанёс при расставании — заменив портрет созданным в её же присутствии портретом другой женщины, из далёкого прошлого.

Как символичны и норки. В том самом июле мне всё же удалось отстоять право Кристины взять норочку домой, а на следующий день — вторая в точности такая же норочка поймалась сама. Для Антошки. Прицепилась к Кристининой лодке за обводной канат и была обнаружена уже многими километрами ниже того места, где напуганный лодкой выводок бросился врассыпную. Выпускать некуда. Разумеется, впоследствии обоих зверьков всё же выпустили. Собственно, не выпустили — их сразу поселили на вольном выпасе во дворе на дачах. Не приручились. То есть — еду из рук берут, погладить можно, но чуть что — цап за палец! Всё понимающие, невероятно чистоплотные — берёшь на ночь в спальник, хоть и всего месяц от роду, будет со всеми делами терпеть до утра, хоть поймана сегодня — не укусит. Но подросли, охотиться на лягушек научились — и поминай как звали. Впрочем, Антошкина ещё года два жила в пруду посередине дачного посёлка, практически не боясь людей, водя дружбу со всеми котами и собаками… Потом тоже исчезла. Типичный июльский эпизод: стремительно ворвавшийся в жизнь и столь же стремительно ушедший очаровательный маленький зверёк. И вдруг, спустя год, вынырнувший рядом из прудовой воды и попросивший перекусить, да ещё чтобы за ухом почесали. Как жаль, что в той охапке зверья на портрете нет той самой норочки, а лучше — обеих! В тон длинным, вьющимся, медного отлива волосам, в тон общей грациозности, в тон характеру. Как великолепный символ, в конце концов.

Река и июль. Они людей сводят, создают им некую высшую общность, они же их и разлучают. И — вполне в духе июльского безвременья разлучают в тот же самый момент, в который сводят, хоть и произойдёт и то и другое спустя годы. Именно об это и сломалась столь яркая вспышка любви. У Кристины за время валдайских странствий не произошло укола, подобного моему, и потому мы так и не смогли преодолеть противоречия между её тягой ко мне и всплывающими воспоминаниями, в которых во всех определяющих мироощущение пейзажах фигурировал соответствующий добрый дядя. Каждый раз, когда мы оставались вдвоём, рано или поздно оно всплывало. Иногда через пять минут, иногда через пять часов. Каждый раз она начинала дёргаться и говорить вещи, приносящие боль, подчас — нестерпимую. Каждый раз, договорившись после этого о полной разлуке, мы расходились с тяжестью в душе. И каждый раз она звонила, когда через два часа, когда на следующее утро, с теми единственными словами, которые только и могли всё вернуть, заодно растворив всю оставшуюся боль.

Портрет — правильный символ момента своего создания. Мало июля, но много безвременья. Был бы чуть ближе следующий настоящий июль — всё бы наладилось. Достаточно было бы опять съездить на Реку и предъявиться там друг другу в тех же пейзажах, но в новом качестве. К сожалению — следующий настоящий июль оказался бесконечно далёк, гораздо дальше того, трёхлетней давности, июля. И мы — не дождались. Может быть, просто из-за безвременья, а может быть — потому, что Река обиделась. На Кристину — за трёхлетнее отсутствие. На меня — за то, что появлялся уже скорее ностальгически, вдвоём-втроём, без той восторженно-чистой компании с изумительным разнообразием интересов. Без ярких людей. Например — Кристины.

Собственно, дело, наверное, даже не в том, а в элементарной доброте. Такие ливни, как были в том июле, да и не только в том, обладают удивительной способностью отстирывать человеку душу. До полного исчезновения последних пятнышек злобы. Особенно когда ливень внезапно настигает на лодке посреди реки, а накрыть вещи и накрыться самим — нечем. Поблизости оказывается один зонтик на двоих. Антошку — под него, самому под него же засунуть что уместится, лишь бы карман со спичками и сигаретами приспособить, под Антошку — хоть один спальник, весла — на фиг, пусть несёт хоть куда. Крутя на стремнинах, шкрябая о камни. А вокруг — дождь. Густой, светлый. С грозой. Капли — с орех, пузыри, плывущие вокруг лодки, — с кулак. Кусты трав, уложенные ливнем в воду. И когда уже на горизонте появляется пристань следующей стоянки — луч солнца сквозь хрусталь висящих в воздухе последних капель. И час до подхода второй отставшей лодки — чтобы к появлению Кристины с родителями и костёр горел, и палатка стояла, и талисманный чайник висел бы над огнём…

Четыре года без Реки и без очистительных июльских дождей – не есть правильно для тех, кто воспитан Рекой. Жизнь и так штука весьма жестокая, в наше время — особенно. И люди, вступающие в самостоятельную жизнь, подчас замыкаются и даже могут накопить под замкнутостью злобу. Разумеется, у Кристины свои проблемы за четыре года возникали, в том числе крупные, в том числе породившие некоторые комплексы. Молодость романтична, но в то же время и цинична. Противоречие, порождающее замыкание. Казалось бы, какая ерунда — при том установившемся с первого поцелуя невероятном уровне взаимопонимания и взаимной откровенности, какого у меня до того не возникало ни разу в жизни ни с одной женщиной, снять эти комплексы — мелочь. Да только, когда они снялись, изнутри хлынула такая злоба и ненависть к миру, к людям… И тоже всё бы ничего — одиночный взрыв выдержать можно. Но маятник разлук и примирений взвинтил до предела нервы обоих, а злоба и сама по себе штука заразная и прилипчивая — и взрыв породил ответный взрыв. Со словами, каждое из которых в принципе непростительно говорить любой женщине, в особенности — любимой. За каждое из которых сто лет назад упаковывали в деревянный ящик, что и было вполне справедливо. За каждое из которых мне стыдно и сейчас, даже учитывая, что через четверть часа после их произнесения я свалился с упомянутым сердечным приступом.

Наверное, не было бы всего этого двойного взрыва, если бы я в течение последнего десятилетия не строил бы себе мир и круг общения, в котором нет места ни злобе, ни ненависти. Ни полграмму их. Или — если бы Кристина не прекратила вылазки на Реку. Июль уничтожил четыре года между двумя нашими последними встречами, уничтожил двадцать три года разницы в возрасте, но – сохранил и достал из рукава, как шулер пятого туза, вот это крошечное расхождение жизненных позиций. Сломавшее всё, что можно. Собственно, и так существовал как минимум один путь — если бы обоим с самого начала, без оглядки и сожалений, полностью оставив за спиной всё, что мешало… Не хватило решительности. Хотелось осмотреть, что остаётся позади, подёргать за разные ниточки в прошлое, сравнить, оценить. Поиграть. Помучить друг друга. Словом — та самая слабина, на которой и всплывают противоречия и комплексы. И — маятник, пошедший вразнос и сорвавшийся в конце концов с подвески, порушив столь красивую сказку…

Возможно, влюбляясь в женщину, обязательно нужно предложить сразу, дуэтом, глядя друг другу в глаза, дабы в зародыше извести любую возможность фальши, произнести старые, как мир, слова:

– Я люблю человека, к которому иду.

– Я люблю людей, с которыми общаюсь.

– Я люблю мир, в котором живу.

– Во мне нет места злобе и ненависти.

Эти слова — то главное, чему учит Река. И та гирька, по которой она взвешивает посетителей. И если Река в своё время не отринула Кристину, значит, в душе у неё всё правильно, а то, что сейчас выплеснулось, — наносное и неглубокое. Людей, исходно злых в душе, Река не принимает сразу — не буду перечислять, кого из знакомых она не приняла, но такие были. Людей, озлобившихся по жизни, Река отвергает. Так, моя вторая жена Наталья перестала появляться на Реке с того самого момента, как семейные проблемы стали переходить в накопление злобы.

Наверное, потому последние несколько поездок на Реку и были слегка незаконченны, дискомфортны, неправильны. Я долго слушал журчание воды на перекатах, шёпот ветра в камышах, свист куличков и норок из кустов, пытаясь разобрать, в чём дело, что же Река пытается мне объяснить? Или спросить? Попросить? Указать? И только теперь понял. Она спрашивала: «Где Кристина? Когда ты её опять привезёшь? У меня для неё найдётся всё: и омут со специально подогретой для купания водой, и самые красивые стрекозы, и почти ручная выдра вон под тем деревом, и раки под вот этим обрывом, и крупный хариус на вон том перекате, не говоря уж про рыжики вон под теми ёлочками… Не привезёшь Кристину, самого пускать перестану…» Не только спрашивала. Действовала. Ну как иначе объяснить то, что в последнем июле я поймал всего трёх хариусов, двух помельче съели, а одного, самого крупного и красивого, привёз домой, засолил, положил в морозильник, и — потерял. Один друг заходит, другой… Одна девушка, другая… Каждого и каждую хочется угостить эдакой по московским меркам экзотикой, перерываю все холодильники и морозильники — нету. Как сквозь землю провалился. Уже после Нового года заходит опять Кристина, впервые соглашается познакомиться с частью моих родственников, лезу в холодильник, уж не помню зачем, — а вот он и хариус нашёлся. Персональный подарок Реки, зов и намёк одновременно.

Символы — на то и символы, чтобы смысл, который в них заложен, доходил до каждого. Хотя бы отчасти, хотя бы намёками. К сожалению, символы обладают странной способностью открываться тем, для кого, собственно, и предназначены, гораздо позже, чем другим. Наталья, хоть тогда наш брак уже даже не шатался, а неумолимо летел с обрыва, умудрилась прочувствовать тайный символизм привезённой норки — и немедленно её невзлюбила. До меня смысл символа дошёл годы спустя. До Кристины — кажется, не дошёл и по сию пору. Возможно — из-за взаимосвязи символов. Из-за нехватки того дополнительного символа, без которого июльское безвременье очень трудно ощутить во всей целостности. Маленький такой пробел в музыкальных вкусах и музыкальном образовании. Или чуть-чуть недостаточное знание английского. Даже Антошка — интуитивно смог связать символику вместе. Меня вначале поразило, что он, после моего развода старательно избегавший общения со всеми появлявшимися на моем горизонте женщинами, вдруг принял намечавшийся роман с Кристиной даже не просто как должное, но с явным удовольствием. А для понимания, почему так, оказалось достаточным подойти к нему через полчаса после разговора, когда он лежал на диване и слушал музыку, содрать с него наушники и приложиться самому. В наушниках гремели чистые и мощные аккорды «Июльского утра» Юрайя Хип. Культовой песни, во многом определившей мировосприятие в моем поколении. Песни, звучащей в моей душе очень и очень часто. Песни, которую я так и не смог заставить понять и полюбить ни первую свою жену, ни вторую. Песни, которую Кристина просто не слышала. Песни того самого июля, растянувшегося на годы.

Четыре года, сжавшиеся в ноль и за которые, по отзывам друзей, я постарел на десяток лет. Два месяца, вместившие в себя количество событий и эмоций, приличествующее десятилетию, за которые я, по отзывам тех же друзей, помолодел на полтора десятка лет. Не приведшие ни к каким конкретным событиям, которые смогли бы повлиять на дальнейшую жизнь — но круто переложившие её на другой курс. Интересно только, на какой… Это нечто вроде переката, который постепенно, плавно, но мощно подхватывает лодку, сначала журча вокруг, потом — шумя, дальше — гремя, и продолжает набирать силу до того самого поворота реки, на котором буруны стоят огромные и за которым абсолютно равновероятны водопад и плавный выкат. А скорее всего — устье, которым река впадёт в другую реку, существенно большую, существенно более бурную и совсем-совсем непохожую. В которой, к сожалению, не будет места затянувшемуся июлю. Кто знает?

Трудно поверить, но этот рассказ был написано ровно за день до нашей с Олегом вылазки в Сьяны, с которой началась эта книга и которая действительно переложила мою жизнь на другой курс. Ещё труднее поверить, но тоже придётся, что самая первая наша ссора с Кристиной, возникшая всего спустя неделю после нашего первого поцелуя, заложила фундамент для истории, которая станет в этой книге ключевой. Мы тогда умудрились поссориться тридцать первого декабря, причём — была почти уверенность, что насовсем. Вот я в расстроенных чувствах и решил, что ни к кому в гости праздновать не пойду, у себя дома тоже ничего не устрою, а набью карманы взрывчаткой пополам с бутылками, да и пойду слоняться по Красной площади. Взяв карантин на новые знакомства, так как дважды в сходной ситуации очень скоро оказывался женатым на совсем не тех женщинах и желания в третий раз наступать на те же грабли — отнюдь не наблюдалось. Редкостный дурак. Девушка, с которой я там так и не познакомился, нашла меня три года спустя. Вот она-то как раз была самой правильной, и если бы мы познакомились тогда — имелся хороший шанс избежать того кошмара, который получился в итоге.

И совсем уж трудно поверить, что тот роман с Кристиной прямо или косвенно породил ещё несколько жизненных линий, имевших значение. Пожалуй, один маленький пример есть смысл привести сразу, остальные — по мере.

Итак — январь, третье число. Первая ссора только-только погашена. Вполне дурным образом. То есть, Кристина с подружкой и кавалером той подружки заявились в гости к нашему общему знакомому, там подружка, уж не знаю, по делу или просто так, возревновала, в некоторой панике позвонила мне, через пару часов привезла Кристину, посидела часок с нами да и отбыла восвояси. Сидим мы, пьём чай, миримся… Звонок в дверь. Появляется мой давний друг и однокурсник Андрей. Он уже много лет живёт в одном сибирском городе и, приезжая в Москву раз в несколько лет в очередную командировку, непременно заходит в гости. Со всеми вытекающими последствиями.

Разумеется, чай с печеньем тут же сменился водкой с огромным количеством жареного мяса. Юная леди, пребывающая в середине процесса примирения и не имеющая возможности в присутствии посторонних закончить сей процесс предполагавшимся способом, меняет стиль действий.

– Дядя Андрей, а как с вашей кочки зрения всё это выглядит?

– Что именно, Тин?

– То, что мы с Володей как бы вместе, причём вполне возможно, что с серьёзными намерениями…

– Гм. Тин, а ты не возражаешь, если я тебе не комментировать буду, а иллюстрировать?

Всегда знал, что с чувством юмора у Андрея порядок, более того — оно у него своеобразное, блестящее и весьма неожиданное. Но эдакого…

– Так вот, понимаешь, Тин, Вова у нас — фигура легендарная. Вот месяца два назад и до нашего славного сибирского города дошёл слух, что Вова в очередной раз развёлся.

– Ну и что с того?

– А вот именно то. Как только моя жена Таня услышала — она сей же минут вызвала на ковёр нашу старшую дочку Аллу, которой даже не девятнадцать, как тебе, а вовсе пятнадцать. И повелела той помаленьку готовиться, так как, мол, Вова в Москве опять развёлся, и когда она дорастёт до восемнадцати — мы её за Вову будем замуж выдавать.

Пожалуй, то, что я весьма эффектно, можно даже сказать — картинно, подавился водкой, раза в три увеличило продолжительность всеобщего смеха. Здесь возникает обратная связь: чем больше давлюсь, тем заразительнее ржут эти двое, тем смешнее становится самому, тем сильнее давлюсь, круг замыкается, и нет из него выхода, пока всё содержимое той злосчастной рюмки водки не размажется, наконец, тонким слоем по окрестным предметам. Понятно, что, как только процесс продления жизни методом издавания всякоразных звуков завершился, процесс примирения также оказался успешно завершившимся.

Впрочем — Кристине показалось, что игра идёт несколько слишком в одни ворота, и она тут же внесла свою лепту. Рассказала, как год назад за ней волочился мой старший сын, но успеха не добился. Впрочем, по позже поступившим сведениям, кто там за кем волочился и кто не добился успеха, оказалось вполне себе неоднозначно и мутно, возможно, оно и наоборот всё было, но это уже потом. Сейчас же — мы слушали версию Кристины и весело ржали.