О том, что сильнее нас: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Тогда вперёд. Место действия — Архангельская область, бассейн Кулоя, урочище Железные Ворота. Там располагается весьма интересная группа крупных многокилометровых пещер: Ломоносовская, Олимпийская, Музейная, Хрустальная и др. Все они нанизаны на одну и ту же речку, то выныривающую на поверхность, то опять уходящую под землю. Разумеется, с притоками. Рельеф местности — шелопник. Это странное слово означает уникальную штуку — предельно развитый открытый карст. Буквально на каждом метре — воронка, провал, трещина, ров… Глубиной метр, два, десять… Местами — лога со скалистыми стенами в полсотни метров, протягивающиеся на многие километры. Тайга. Видимость – ноль без палочки. Вдобавок бурелом, опять же летом — мхи и лишайники, скрывающие половину трещин, а зимой — двухметровые сугробы, выполняющие ту же функцию. Словом, даже в идеальных условиях скорость передвижения типа полукилометра в час, да и то не без риска членовредительства. Олимпийская, которая по всяким странным соображениям вызывает особый интерес, — практически самая дальняя в цепочке.

Начали с Хрустальной, которая на этот раз нашлась сразу. Хорошая пещера для разгону. Маленькая, красивая. Промороженное насквозь озеро со стеклянной прозрачности льдом. Можно лечь и часами всматриваться в пейзажи из трещин и вмороженных в лёд пузырей… Гигантские сосульки и драпировки, свисающие со свода в озеро. Кружево льда на полу в тех местах, где во время осеннего промораживания пещеры со свода продолжалась сильная капель и брызги от разбившихся капель при повторном падении мгновенно намертво примерзали. «Облака» из «снежинок» размером с ладонь по всей привходовой части, и покрытые образовавшейся при испарении льда гипсовой «мукой» сталагмиты — в дальней. А посередине, на главной развилке — пенка расстеленная, на которой стоят бутылка коньяка и закуска всякая по мелочи. Согреваться чтобы. Холодные пещеры — места такие. Если не бегать, как те зайцы или японские туристы, а обстоятельно всё рассматривать или даже фотографировать — от малой подвижности холод пробирает до костей. Можно, конечно, намотать на себя кучу одежды. Но тогда ни в узость не пролезть, ни в кадре появиться. Так что, как оно ни противоречит всем правилам, ходовой запас спиртного — вещь жизненно необходимая. Не пьянства ради, а сугреву для. Кстати, интересно. В тёплых пещерах, где пять, десять и даже пятнадцать градусов тепла, всегда есть пар от дыхания. Стопроцентная влажность воздуха — очень тонко сбалансированная среда. А вот в промороженных до минус десяти или пятнадцати — пара практически нет, и это добавляет происходящему нереальности. В общем — сработала Хрустальная. Всё, что успели посмотреть в Голубино — и Провал, и Китеж, и ещё несколько пещер, — померкло. Теперь, наконец — разлился кайф пополам с умиротворением. То самое пещерное настроение, которое всегда появляется перед дверью в Новое. Начиналось именно то, ради чего приехали, на этот раз — вне всяких сомнений.

На следующий день, скорее для очистки совести, мы попытались найти нижний вход в Ломоносовскую — тот, который много экспедиций подряд искали и так и не нашли. Удивительно, но вход нашёлся мгновенно. На участке реки между Ломоносовской и пятьдесят второй, той, где утонул в сифоне Володя Киселёв, — река проходит не в массиве холмов, а под ложбиной, а потому вскрывается десятком воронок и провалов. Так вот, в самом верхнем провале и оказался искомый вход. Дырка — и сразу незамерзшее озеро. Надувай себе лодку и спокойно плыви, если хочется и лодка есть.

Нам не хотелось. Верхний вход как бы прикольнее, а кроме того, я и не ожидал, что эти воронки и провалы окажутся чуть ли не самым красивым местом во всех Железных Воротах. Коротенькие туннели между провалами, по которым проходит река, выглядели невероятно. Осенью, при становлении льда, уровень подземной реки швыряет то туда, то сюда. На самых разных высотах на стене растут приросшие куски ледяных покровов, с них висят охапки чего-то, что было сосульками, но поднявшаяся и опять опустившаяся рука выточила и выплавила из них совсем другие формы, скорее напоминающие бред пьяных токаря и сварщика шестого разряда, которым вдруг приблажилось сочинить монументальную новогоднюю инсталляцию. А над всем этим ледяным великолепием — грациозно перекинутые через полуподземную реку каменные мосты, на которых свечками расставлены высокие и тонкие пихты.

Кайф и предчувствие необычного — нарастали. На очереди была Ломоносовская. Удивительно, но самые острые ощущения в Ломоносовской возникли не осенью, когда мы, будто свихнувшись, догоняли по вздутой реке уплывшую лодку, а именно сейчас. Когда мы неторопливо шли по огромным галереям, имея над головой где три метра, а где и все шесть. Посуху шли — речка вообще течёт параллельными ходами правее главной галереи и ниже уровнем. Осенью, при паводке — не было времени думать. Сейчас — появилось. Тогда — не был виден масштаб разыгравшейся стихии, не с чем было сравнивать. Теперь — я поминутно смотрел на потолок и вспоминал. Как вон в ту щель в потолке совали головы, которые иначе над водой не помещались. Как вон в тот боковой проход утягивало Володю, он не мог выгрести, и ему метали верёвку, а ведь дальше был сифон… За какие выступы потолка держались мои ассистенты при фотографировании, чтобы течением не сносило… Как вот здесь пропороли одну лодку, еле догребли до верхушки вон той косы, чудом высовывавшейся из воды, и обнаружили, что при двух градусах тепла хвалёный уретановый клей не только ни черта не клеит, но лишён даже элементарной липкости. И поднималась мощная волна странного такого ощущения. Какими же надо было быть ослами, раздолбаями и так далее, слов на сотню и этажа на четыре с половиной, чтобы в принципе по такой чудовищной воде в пещеру соваться! Тут же нечто типа Москва-реки текло!

Ощущение полёта к необычному — подогревалось и еженощными полярными сияниями, начавшимися ещё в Голубино, но теперь набравшими мощь, для меня невиданную. Вероятно, был год активного солнца. Нет, цветных сияний — не было, только монохромные. Но яркость… Вылезаем вечером из пещеры — а на небе звёзды в кулак, и сполохи по всему небу гуляют такие, что в тайге просто светло. Фонарь можно свободно гасить. Можно, впрочем, и не гасить, это уж по желанию. Фонарь здесь — он не для того, чтобы дорогу видеть, а для того, чтобы заставить сверкать иней на ближних ветках, а также кружащиеся в воздухе крошечные кристаллы льда.

Жалко только, что взятая с собой плёнка к этому моменту всегда заканчивается. Пещера — такое место, что сколько плёнки с собой ни взять, вся отснята будет, ни единого кадра на обратный путь не останется. Потому и брать с собой на выход нужно строго один-два ролика, иначе в первый же день весь запас можно высадить. А обратный путь — всегда удивителен, достоин он кадра. Ночная тайга, особенно Пинежская тайга, — совсем не то, с чем можно каждый день встретиться. Подлесок весь под двухметровым снегом, а над подлеском — два этажа. Нижний пушистый, из некрупной пихты, ели и сосны, а верхний — корявый, из огромных голых лиственниц, раскинувших свои ветви далеко вширь. Всё это растёт на гребнях между воронками и провалами, щедро украшенными сугробами и надувами. При этом рисунок лиственниц как бы взаимодействует с прохладными струями и лентами сияния, а иней на хвое нижнего этажа — с пронзительно-жёстким промороженным светом луны, звёзд и фонарей.

Крошечная зарисовка. У Машки, понятное дело, вечные проблемы с креплениями. Её снабдили самыми лучшими лыжами, которые только нашлись у моих друзей, и всё равно. Индивидуальная несовместимость отдельно взятого человека с отдельно взятыми креплениями. Вот попытайтесь представить картину. Описанная в предыдущем абзаце тайга. На небе горит ярчайшее сияние, читать можно. Звёзды — с чайное блюдце. Каждая снежинка бриллиантом играет. А по лыжне ползёт на брюхе красивая девушка. Лыжи держит в руках, во лбу фонарь горит, сепульку тянет волоком… Матерится, как ломовой извозчик… М-да. Как будто сборку из рассказов Джека Лондона поставил Театр на Таганке.

Наконец — наступило утро выхода в Олимпийскую. На этот раз оно пришлось не на последний день экспедиции, а на предпоследний. Бродила где-то подспудно мыслишка, что маловато будет одного дня. Раз уж такие препоны были, наверное, много интересного ожидается. Глупо. Если уж кому захочется показать многое, так одного дня на то всегда хватит. Вне зависимости от. Итак, для любителей астрономии — шестое апреля двухтысячного года. Как мы узнали существенно позже — день новолуния, день пресловутого парада планет… И ещё одного астрономического события, о котором несколько позже.

Утро началось с весьма нахального заявления Маши, которая уже прочно заявила о себе как фотоассистентка, фотомодель, повариха, уборщица, и прочая, и прочая — словом, самый полезный член экспедиции, да и только. Насмотревшись накануне ярчайшего и красивейшего, хоть и монохромного, полярного сияния, причём второго подряд, а сейчас проснувшись, выскочив умыться и заценив пронзительную ясность утренней звенящей погоды, Маша объявила: «Вы, мужики, как хотите, а я с этих Железных Ворот никуда не уеду, пока мне на небе не нарисуют такого же сияния, как вчера, но только цветного!» Произошло и второе чудо: Максим впервые за экспедицию изготовил завтрак. И даже печку сам растопил! И никого, кроме меня, не пришлось в такую рань поднимать пинками.

Сворот с буранки, пробитой вдоль главного лога. Дальше по целине. Зима чем ещё хороша — видимостью. Летом опознать место сворота трудно, а сейчас — вон, в полукилометре, та скала парусом, к которой нам нужно выйти, потом придётся метров двести прокорячиться по крупноглыбовому навалу, осложнённому воронками, подняться на двадцатиметровую стеночку, и — вот она, пещера. Лепота…

Метров сто проходим, и вдруг — лыжня. Свежая! Сегодняшняя! Нашу вчерашнюю, по которой ходили в Ломоносовскую, ночным снегопадом изрядно замело, пока шли, даже не видели сворота на неё, а здесь каждая царапинка на каждой лыже пропечатана. Сколько потом ни пытались вспомнить — никто ведь не заметил, откуда лыжня взялась. Шли себе по целине, потом вдруг осознали, что по лыжне идём, назад обернулись — давно уже идём, откуда лыжня подошла, не видно. Один человек в одну сторону. И никаких в том сомнений: рельеф изрядно пересечённый, воронки, каждый пяток метров повороты переступом, на которых всё читается. Без палок и без заменяющего их таёжникам шеста. Собачка вот сбоку бежала, метрах в двух-трёх. Что странно — строго с одной стороны и как бы целеустремлённо. Физики, выведшие уравнение кривой, которую так и назвали «кривая, по которой собака бежит за хозяином», могут отдыхать. Прямо бежала, ни разу не перечеркнув хозяйский след. Впрочем — фиг их знает, этих охотничьих собак, как они зимой себя ведут да на глубоком снегу. Может, силы экономят… Лыжи тоже не вполне обычные. Ширина сантиметров двенадцать, длина сто пятьдесят, носы закруглённые. Я подобные знаю только вологодского производства, «Рыбак» называются, на Пинеге они большая редкость, да и в Москве видел лишь одну пару таких, мы её даже напрокат взяли, вон на Маше сейчас, только покороче будут. Идёт себе лыжня, да прямо туда и идёт, куда нам нужно. Метров сто идём по ней, двести… А потом — спускается себе лыжня в вороночку, диаметром метров эдак пятьдесят и глубиной десять, там ещё летом болотистая лужа стояла, доходит до центра. И — пропадает. То есть напрочь. Была и нету. Вот последний отпечаток последней лыжи, каждая царапинка пропечатана, а вот тот хрен, который дальше. Как будто вертолётом подняли, да и то вряд ли — лиственницы над головой корявые такие, разлапистые, снежок вон на лапах нетронутый лежит… Собачка же — не отреагировала никак. Ни одного сбоя в стёжке следов. Исчез хозяин, а собачка побежала себе дальше. Спокойно так, неторопливо, мелкой рысью, если я правильно сей аллюр называю.

Ладно. В конце концов, как определил ситуацию хирург из незабвенного анекдота, шлёпнулся разок поп с колокольни, так ну и что. Случайность, бывает. Посмотрели мы, поудивлялись. Посидели на пригорке под ёлкой, чайку сварили — шесть километров всё же намотали, пора бы и отдохнуть. С того борта воронки посмотрели, с другого… Чаю выпили, опять посмотрели… Так ни хрена и не поняли. Допили чай да и пошли себе дальше по сугробам. Пещера ждёт. К тому же идётся просто здорово. Три дня, считай, обсуждали, как по навалу будем пробираться, как на скалу со снежными надувами лезть, где лыжи будем оставлять да сколько времени займёт дальнейший путь по уши в сугробах… Так ни фига подобного! До того сугроб нынче оказался хорош, к скале прочно приклеен, настом как следует схвачен, свежим нескользким снегом припорошён… Прямо до входа в лыжах прошли! По всей пересечёнке, а заодно и по скальному отвесу! Не все, конечно, — у Маши опять перед скалой крепления посыпались, опять, бедная, ползком добиралась. Но — удивительно. Остроугольные глыбы величиной с двухэтажный дом, а между ними — с вершины на вершину снежные мосты перекинуты. Стенка — а на ней косой надув примерзший метра полтора шириной. Степень невозможности и нереальности дороги — примерно такая же, как по радуге прогуляться. И ощущения сходные. Нельзя ведь по таким мостам ходить, провалишься — костей не соберёшь. Нельзя по таким надувам лазить! Нет страха! Кайф есть. Азарт есть. Уверенность есть в том, что это — правильно. Зов пещеры, усиленный мягкими пинками ветра в зад.

А исчезнувшая лыжня — ну и что? С материализацией духов сталкиваться и раньше доводилось неоднократно, правда дух до сих пор материализовывался всё время один и тот же: дух меткого народного слова. Например, в девяносто первом в одном из спортивных магазинов Вены, где я впервые в жизни увидел пластмассовую конструкцию для спуска с ледяных горок, которую как только теперь ни называют: ледянкой, яблочком… Каким было шоком обнаружить, что крылатое выражение «жопа с ручкой» может иметь и вполне материальное воплощение! Или, как уже сильно позже зашёл ко мне в гости Костя под мухой, сел за стол, гордо посмотрел вокруг и заявил: «Ура, товарищи. Я его нашёл!» – «Кого?» — «Квадратного трёхчлена!» — «Это как?» И Костя гордо вытащил из-за пазухи ржавую-ржавую хреновину. Такую всю из себя квадратную железяку с приваренными к ней тремя трубками. Раньше к стенкам домов такие привинчивали, флаги на Первомай втыкать. Интересно, какую крылатую поговорку может символизировать исчезнувшая лыжня?

Вот и пещера. Лёд… Ну-ну… Льда-то нет! Ни одной сосульки, ни одного кристалла. Даже ледник под входной осыпью, которому четыре сотни лет и в котором я собственноручно в августе рубил ступени на той наклонной полке, и тот за зиму растаял. Не полностью, конечно, но процентов на восемьдесят. Так что лестницу, которую взяли с собой, повесили больше из принципа и для тренировки: спуститься и подняться можно и пешком. Привираю, конечно, — немножко льда есть: останки ледника и замерзший ручеёк метров двадцать длиной. Прощай вся намеченная исследовательская программа и половина фотографической! А всё равно удивительно. В Ломоносовской, Хрустальной, других пещерах, сидящих на этих же подземных речках, льда хватает. В Ломоносовской на верхнем входе наблюдались совершенно поразительные листовые кристаллы льда размером с обеденную тарелку, так я, идиот, даже не стал их фотографировать. Рассудил, что в самом верхнем входе системы, в котором мы сейчас и сидим, они должны быть ещё эффектнее, а на плёнку коммунизма нынче не наблюдается. Пара роликов всего осталась… То есть — совсем ерунда какая-то. Зимой ветер в пещерах дует от нижнего входа к верхнему, к верхнему входу влажным подходит и, вступая в зону, где вниз стекает холодный воздух с поверхности, отдаёт все свои запасы воды. Намораживая колоссальные количества льда. А здесь как будто пещеру заливали кипятком, растопили всё, что можно. Всё, что за сотни лет намораживалось, — не просто растаяло, но растаяло ЗИМОЙ! Офигеть.

Ничего, впереди вторая половина программы. На реках и водопадах. Дальняя часть пещеры, говорят, и безо всякого льда весьма красива и эффектна. Сейчас нужно проползти метров тридцать узостями, потом спуститься полкилометра по Белой речке, подняться километр по Берёзовому ручью, и — на месте. Не так уж быстро — сложностей хватает. Например, полузакрытый сифон на середине Белой речки, у которого есть, правда, два «сухих» обхода: справа сорокаметровый в рост и слева двухсотметровый ползком по жидкой глине. Или — большие озёра без берегов на Берёзовом ручье, для которых мы тащим лодки.

Вот и сифон. Разумеется, правый обход не находится, как ни ищем (на обратном пути он находится без проблем и в самом очевидном месте, но это так и должно быть), так что ползём левым. Широко, луч фонаря до стен почти не пробивает, и низко, мало где на четвереньки-то встать можно. Совершенно непонятно, в какую сторону ползти по этой бесконечной щели. Приходится изрядно шарахаться вокруг, разведывая путь. Мерзость. Холодно, грязно, жидко. Приблизительно на середине всего безобразия, судя по карте, клизмотрон сей выходит краешком на ещё один ручей, длиной метров сто — сто пятьдесят, с тупиками с двух сторон. Это место пропускать не надо, лишние сотни метров такой гадости отнимут много сил, которых и так понадобится изрядно. Чем ближе к предполагаемому повороту, тем чаще устраиваем разведки. Одним человеком. Остальные, уже уставшие, тем временем «отдыхают», лежа вповалку на сепульках.

– Володь, тут странное, пойдём, посмотришь, — возвращается из разведки Алексей.

– Ручей?

– Ручей. Только — это видеть надо.

– Всем идти?

– Нет, Машку можно оставить, пусть отдыхает.

Щель сужается. Узкий лаз в стенке. Сюрприз — оказывается, по ручью вовсе не такая щель, а вполне вразумительная галерея. Свод высокий, идти можно, над головой метр пространства. Ширина галереи — метров шесть, четыре из них занимает тот ручей. Лёшин след кончается прямо здесь же, в метре от очка, сквозь которое мы влезли в галерею. Ручей выходит из непроходимо-узкого сифона и уходит в такой же. Возможно, кошка и пролезла бы, но только если свободным нырянием, без акваланга. И даже, наверное, только без гидрокостюма. Словом — чуть ниже уровня воды дырка с кулак, вот и весь «сифон». Глубина в ручье между сифонами по щиколотку, течение еле-еле заметно. Топкая глина — как в русле, так и на берегу. Крупной рябью покрытая. От паводка. Жуткий напор был, видимо. А прямо по руслу, от сифона к сифону — стёжка следов. Человеческих. Чётких и свежих. Из ниоткуда в никуда. Сюжетец – прямо по Честертону. Ладно, сыграем и мы в патера Брауна. В шеренгу по трое параллельно следу — шагом арш! Замеряем, интерполируем… Итак, след оставлен кем-то высотой около ста шестидесяти и весом около пятидесяти. Между прочим, вполне соответствует размеру тех лыж… Сапоги сорокового размера. Тоже соответствует, по такому холоду на два носка и с тремя размерами в запасе. А перед обоими сифонами, там, где свод опускается до метра с небольшим, — картина строго та же, что и с лыжнёй. Вот последний чёткий отпечаток, а вот тот хрен, который дальше. И на колено никто не становился, и баллонов рядом никто не клал. Да и вертолёт не пролетит, и подводная лодка не пролезет. Как гласил вердикт хирурга из того же анекдота, вынесенный по поводу вторичного падения того же попа с той же колокольни, второй раз — это, наверное, тенденция. Во всяком случае, если эпизод с лыжнёй выглядел забавным приколом, то эта стёжка уже таких ассоциаций не вызывала. Возникло было желание сбегать за фотоаппаратом да пощёлкать, но природная лень взяла своё. Вкупе с соображением, что то, что может быть зафиксировано аппаратом, никогда ничего и никому не докажет. Стёжку следов в грязи можно в любом московском дворе изобразить и отснять. В точности такую же.

Сидим мы на берегу и таращимся на следы как последние дураки, а в головах — странноватые мысли бродят. У ребят — шуточки, а у меня — даже не знаю. Адреналин в голову шибанул. Ну не бывает такого. А какое бывает? Что там Чарли рассказывал?

Чарли — мой старый английский друг, много ездивший со мной по южным пещерам и пару раз ездивший без меня сюда. С той самой командой, которая никак Ломоносовскую найти не могла. Недавно он заезжал в Москву. Рассказывал я ему и то, что трижды не мог попасть в вожделенную Олимпийскую.

– Знаешь, Владимир, Железные Ворота — самое необычное из мест, в которых я бывал. Раз у тебя там такие вещи происходят — смотрел бы ты повнимательнее, что вокруг деется.

– В чём необычное-то?

– Там кто-то есть. Или что-то.

– В смысле?

– Я там дважды бывал. И всякий раз меня не отпускало совершенно твёрдое ощущение, что кроме нас там есть кто-то ещё.