О том, что сильнее нас: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

– Да не знаю я, что там в пещере. Наледь там на спуске. То есть спуститься можно, подняться, наверное, тоже, но одному страшновато. Вдруг по льду не полезется, нечем ступеньки-то рубить будет, а вы фиг найдёте.

Ладно, хрен с ним. Пойдём утром. День, правда, завтра последний, ну уж не попадём, так не попадём. Что с собой брать-то? Для Олимпийской понятно было, там пять метров ледяная катушка, туда можно съехать на жопственной сопе, а обратно нарубить ступенек, а здесь — шибко расплывчато поступившее описание выглядит. Лестницу, наверное, незачем, верёвку, кажется, тоже. Шнурок титроновый четырёхмиллиметровый вот есть, метров двадцать пять конец, наверное, в самый раз будет. Остальное — стандартно.

Всякого ожидали. Но такого… Проведя нас шестикилометровым кругалём по шелопнику — Володя вышел точно ко входу в Олимпийскую, которая оказалась именно там, где ей и надлежало быть. Сусанин, едрёна пассатижа. Путешественник, блин, с тридцатилетним стажем. И сам ведь, сказали — не поверил, пока за ручку не сводили до той пещеры с озером.

А вот тут-то оно и началось. Какой там склон, по которому спуститься запросто, а подняться тоже можно, но одному страшновато! Какая там пятиметровая ледяная катушка! Через три метра после того места, где в галерее появился лёд, — путь преградил вполне настоящий обрыв. Метров семь-восемь. Даже не вертикальный, а с нависанием. И с нашим шнурком — ну абсолютно нечего тут делать. А за лестницей бежать в избушку — часа три займёт, жалко в последний день-то тратить.

Та-а-ак… В верхней части обрыва галерею пересекает наклонная полочка. Метра на два спускается. Пройти, если подрубить пару ступенек, вполне можно. А там — в стене ниша, а в нише — колодец. Так как прямо под нами, судя по схеме, река, дно колодца должно быть на одном уровне с подножьем главного обрыва. Значит, метров пять-шесть тот колодец. Отлично. Лес наверху есть. Колодец узкий, поставить туда дерево — лазить вполне можно будет.

Срубили мы быстренько пихточку метров на восемь, чтобы уж наверняка, освободили от веток, да и потащили к колодцу. Володя, конечно, перед операцией проноса ёлки по полке честно заявил, что разучился узлы вязать, так что пусть я ему расскажу малость, как свой конец привязывать… Но кто ж поверит, что человек, умеющий любой из морских узлов вслепую вязать, взял да разучился? Да и стоял я уже на трети полки, держа свой конец палки, возвратиться физически нет никакой возможности. Так ведь не врал Володя. Привязал-таки он соплю к ёлке бельевым узлом, который возьми да и развяжись прямо посередине полки. Ох, какие антраша нам пришлось выделывать на той ледяной полке с бревном в обнимку, чтобы не улететь! И вниз его бросить нельзя — остатками веток да верёвочками всякими хоть одного, да зацепит так, что улетит следом.

Фигня, справились. Вот и конец полки. Вот и ниша с колодцем. Ну-с, государи мои, раз-два, взяли, раскачали… И — метнули. Велико же было наше удивление, когда тщательно вымеренное и с запасом срубленное дерево, свистнув по начальной катушке, простучало по стенкам, скрылось за поворотом колодца, смачно плюхнулось в воду и уплыло к чортовой бабушке.

Так. Отлично. Повторить означенную акробатику с большим бревном не выйдет, да ежели и выйдет, то надувать лодки, вися на бревне, — занятие в высшей степени неординарное. Времени бежать за лестницей уже совсем нет. Придётся методом последовательных приближений. Итак, в малом колодце метров десять глубины получается. Под главным обрывом, учитывая осыпь на дне вместо реки и разницу высот концов полки, — те же десять. Откуда? В описании — чёрным по белому пять указано. Глазомер – семь-восемь показывает. Ладно, фиг с ним, пусть десять. Тринадцать метров, значит, надо брать? И потолще чуток, так как лезть придётся по самому стволу, не касаясь стены? Допустим…

Ближайшее дерево нужных габаритов оказалось за пределами входной воронки, метрах в сорока от входа. К тому же — лиственница. Твёрдая и тяжёлая. Как мы её рубили, за неимением топора, своим мачете — песня отдельная. Минут сорок мучились. Свалили. Поряпали ветви да сучья, взялись… Какой там… Мы её и за один конец втроём приподнять не смогли. Походили, посмотрели… А повезло. Легла листвяшка наша — прямо в русло ложбинки, ко входу ведущей. На вагах можно и провести.

И провели. И кинули. Куда хотелось, туда и кинули. Прямо в расчётную точку, с точностью необычайной, сантиметр в сантиметр попали. Только вот, когда затихло громыхание дерева по льду и чуток осела поднятая пыль, — оказалось, что вершина расположилась полутора метрами ниже среза обрыва. Опять та же петрушка, словом. Вот впервые в жизни видел, чтобы одновременно у троих — и так врал глазомер. Да ещё и противоречия с описанием нехилые такие…

В общем — не захотела Олимпийская нас впускать. Даже подстраховалась, как выяснилось несколько позже. Несмотря на существенный спад воды, во входной ветви Олимпийской стояло штук пять сифонов, так что даже если спустились бы — всего сто метров, и задний ход. А несколько дней назад вода была настолько высока, что Олимпийская, за исключением приблизительно десяти первых метров за тем спущенным в малый колодец деревом, была затоплена вся. Под потолок. С таким напором течения в галереях, что вся глина покрылась свежей пятисантиметровой рябью. Если пещера пускать не хочет, оборона может быть очень глубоко эшелонирована. Вот как специально всё один к одному.

Значит — команда не та. Другую надо искать. Вот я, спустя всего месяц после возвращения домой, и сколотил альтернативную команду. А ещё через два месяца — вторую. И ни с той, ни с другой не удалось даже из Москвы тронуться. По причинам, удивления достойным.

Была у меня когда-то жена. И жили мы с ней тогда в квартире моего отца. А у жены была подружка, чтоб им, подружкам этим, пусто было. Странная субстанция женская дружба. Как правило, на взаимной зависти замешанная, до ненависти доходящей. Поссорилась тогда подружка с женой, напрочь поссорилась, лет пять они даже не созванивались. А тут — подготовил я команду да и уехал на недельку в славный город Улан-Удэ, деньжат на экспедицию заработать, запасы подсчитать на одном месторождении. Тут-то эта подружка и выскочила, как тот чорт из табакерки. Одержимая идеей запоздалой мести.

Не зная, что мы развелись, не зная, что мы переехали, зато прослышав откуда-то, что меня нет в Москве, она подбила своего паренька позвонить на квартиру к моему отцу. И объяснить, что вот, мол, информация для Натальи, сам он, мол, тот-то и такой-то, был со мной только что в спелеологической экспедиции на хребте Алек на Кавказе, там пару дней назад угробился, а ещё через три дня привезут тело. Возвращаюсь я, стало быть, спокойненько из командировки, а среди всех родственников форменная паника по означенному поводу. Ну и как, мог я ещё через три дня на Пинегу ехать или всё же отложить? И команду поменять, раз уж и с этой не вышло?

И поменял. И опять за пару недель до отъезда пришлось в командировку съездить. На этот раз — в Челябинск. Компания, в которой я семинар проводил, располагалась в здании Теплотехнического института, на первом этаже. Старое такое здание. С интересной деталью: часть одной стены на всю высоту сложена из стеклянных кирпичей, таких же, из каких раньше в Москве автобусные остановки строили. Перерыв в занятиях. Выходим покурить к лестнице, которая как раз вдоль той стены построена, но не встык, а с метровым проёмом. Вдруг — меня что-то как будто пихает, и я абсолютно немотивированно делаю шаг вперёд. И тут вдоль моей спины пролетает здоровенный, где-то на полкило, изрядно острый обломок стеклянного кирпича. Распоров всю одежду от плеча почти до копчика и прочертив на спине основательную царапину.

Тут же проверили. Над нами на лестнице никого не было. Нашли, откуда выпал этот кусок. Четвёртый этаж. Конфигурация дырки в стене такова, что даже при наличии готовых трещин — самопроизвольное выпадение весьма маловероятно. Разговоров потом на полдня было. Пока мне медицинскую помощь оказывали да пивом с рыбкою ублажали. Несмотря на пиво и медицину, царапина через пару дней воспалилась и загноилась, так что экспедицию снова пришлось отменять.

На чём я и сдался. Не совсем сдался, конечно. Просто принял правила, которые вдруг начали просматриваться. Не суйся, мол, пока не позовут. Хорошая штука — суеверия. Удобная. Необходимость думать и действовать напрочь вышибает, да и комфорту прибавляет. В общем, принял я решение ждать до тех пор, пока не дёрнет — вот, мол, твоя новая команда, так что теперь и с этими — можно. И ведь самое интересное — что дождался. Но речь об этом пока изрядно впереди.

Прочитал написанное — и преисполнился. Отвращением. Собирался ведь честно всё писать. А получился сплошной такой недотриллер с великим оптимистом в главной роли. Чушь. На самом деле я был готов громко выть и об стены головой стучаться. Что, впрочем, периодически и делал. Хреновая была затея — окружить себя со всех сторон бастионами из созданного. Каждая вещь, получившая признание, — кирпич в стену между собой и людьми. Налепил тех кирпичей — и готово. Для друзей превратился в икону, в тех кругах, откуда умел новых друзей брать, — тоже в икону. А человеком быть перестал. Фигню поёт Уотерс про то, что стены строят исключительно страх и комплексы. Сотворённое добро умеет строить стены не хуже. В общем, чуть я не повесился, потом разогнал всех, начал новых собирать, из тех кругов, где меня не знают… В общем, сами понимаете, какой шёл фон, когда проект за проектом рушились, а вместе с ними — исчезали и люди, на поиск которых было потрачено столько сил. То есть, силы были почти на нуле, терпение тоже, нервов уже не оставалось совсем… Да и здоровье гавкнулось, довела меня означенная ситуация до прободения язвы, штопать пришлось… Так что остался я и без друзей, и без женщин, а те немногие, кто пытались со мной контакт наладить, нарывались на моё нытьё и абсолютно разумно давали задний ход.

А вообще жизненный кризис у человека вполне подобен метаморфозу у насекомых: сформировавшееся, казалось бы, существо вдруг на неопределённое время окукливается, и одному Аллаху ведомо, что потом из этой куколки вылезет — шмель, бабочка, жук-говноед или же скорпион; впрочем, не исключено, что существо несколько преждевременно осознает свою новую сущность и, обмозговав идею явить её миру, предпочтёт так и сдохнуть, не вылупляясь. От омерзения. Вот примерно в ожидании метаморфоза я тогда и пребывал.

Наступил декабрь, и вдруг… Впрочем — не буду, пожалуй, сейчас продолжать в дневниковом стиле. Вставлю небольшой рассказ, написанный тогда же по свежим следам, планировавшийся впоследствии к включению в так и не дописанную книгу о валдайских странствиях, а уже потом несколько раз вернусь к тем нескольким частностям, которые оказались вовсе не частностями, а самым главным, но их значение откристаллизовалось существенно позже. Дурацкий рассказ, розово-сопливый такой. Но почему-то чуется обязательность его появления здесь и сейчас. Сравнения ради. К тому же у нас всё-таки роман, и лирические отступления хоть изредка, да нужны.

Первый укол, ещё мягкий, ещё нежный, да, собственно, и смысл которого проявился годы спустя… И кто бы знал, какие в жизни могут быть странные повороты, в чем глубинная идея, казалось бы, совершенно ерундового эпизода и чем он чреват впоследствии? И что поманит невероятной, фантастической возможностью, а что окажется неодолимым препятствием…

Июль на Реке — всегда сказочен, всегда преподносит сюрпризы, но иногда — в особенности. И тот июль, когда жара чередуется с плотными до твёрдости стенами тёплых гроз, береговые травы перерастают человека, а вода в Реке остаётся хрустальной, — июль особый. А ещё — такой июль обладает удивительным умением взять и просто так вычеркнуть из жизни несколько лет, столкнув лбами существенно разные периоды в жизни человека.

Я не случайно решил взяться за этот отрывок именно сейчас, когда третий день подряд лежу с сердечным приступом, порождённым дальними последствиями того самого июля, вдруг наступившими спустя четыре года. Это можно либо написать именно сейчас, пока ещё боль не превратилась в нечто иное, либо — никогда, вычеркнув тем самым из жизни одну из важнейших её глав. Но наиболее важно здесь то, что нечто, вылитое на бумагу, вроде бы и продолжает жить, но уже отдельной жизнью, не влияя на дальнейшие события и не вступая ни с чем в конфликт. Своего рода обособление маленького, хоть и важного кусочка жизни, разрушение его взаимосвязей со всем остальным. Психологическое самолечение, и леший с ним, интересно будет кому-либо читать, нет ли… Фотография души в момент перелома, в чём-то занудная, в чём-то жестокая, но в чём-то — чистая и светлая. Которую можно будет ещё и ещё раз взять в руки, а окунувшись и пережив все по эн плюс первому разу — отложить. В данный момент я пока не знаю, будет ли эта глава вставлена в книгу или убрана в стол, но чувствую, что если будет вставлена — то станет кодой. Наверное, зависит от того, завершится ли на данном переломе тот ломоть жизни, который связан с валдайскими странствиями, или продолжится. Появится ли взамен ушедшего новый блок тех отношений с людьми, сквозь призму которого только и может гармонично восприниматься средне-северорусская природа, или не появится.

На стене висит фотография из того июля. Называется «Летняя пристань». Физически чувствуется, и даже сейчас, в феврале, разливается по комнате июльское марево. Мягко сверкает вода. Раздвигая высокие стены трав, в берег воткнулась лодка, а вокруг – четверо. Застенчивый Антошка на переднем плане — всё ещё, бедняга, не привык, что его фотографируют. Но — улыбающийся до ушей, хоть и с закушенной губой. Тянущий лодку к берегу Костя, непривычно весёлый, ещё с шевелюрой и окладистой иссиня-чёрной бородой. Загадочно улыбающаяся Инна… А на заднем плане — брызжущая радостью и непосредственным весельем девушка поразительной красоты. Да, именно так. Кристина вдруг превратилась в девушку. Девушку, к которой не то чтобы так уж сразу тянуло, но при взгляде на которую немедленно возникало сожаление, что во времена собственной юности девушек вокруг было вроде бы и много, и всяких, но вот такой — не было. Тот самый первый, ничего ещё не значащий, почти неощутимый, а всё же — укол.

Июль обладает способностью переводить на «вдруг» очень многие вещи, которые вроде бы внезапными являться не могут и не должны. Точно так же для всех пятерых вдруг оказалось открытием, что привычные июльские посвисты из береговых трав вовсе не имеют никакого отношения к птицам, а исполняют их исключительно норки. Которых, тоже вдруг, в Реке оказалось немерено. И не акклиматизированных американок, а редчайших европейских, маленьких и с белой манишкой. У которых как раз в июле время первых выводов потомства в свет, а свист — им мамаши управляют своими выводками.

И когда стоишь с удочкой, мягко поругиваясь на жару, слишком прозрачную и слишком тёплую воду, обилие стрекоз и другие, по отдельности приятные вещи, приводящие в сумме к тотальному бесклёвью, — вот они, хариусы, стоят, но сытые, подваренные и трусливые, и где только выудить того самого традиционно крупного, который к завтрашнему дню рождения просто необходим, – вдруг происходит очередной июльский сюрприз: раздвигаются на берегу травяные джунгли, и на берегу появляются Кристина с Антошкой. И на руках у Кристины змеёй вьётся и шёлком отливает крошечная норочка. Оба совершенно не понимают, что это может быть за очаровательное существо. Да, в книжках читали, фотографии видели. Но осознать, что вот этот очаровательный гибрид кошки с мышкой имеет хоть какое-то отношение к хищникам, трудно. Равно как и понять, что его мамашей может быть вот этот змееподобный зверёк, выглядывающий из травы то здесь, то там, выпрыгивающий вверх выше роста, укоризненно поглядывающий и посвистывающий, но ни разу не щёлкнувший зубами. И что это грациозное, полное энергии, изящества и эмоций создание — опять та же самая туповатая и флегматичная норка, которыми изобилует Птичий рынок и которые, в отличие от, скажем, кошек, никаких особых эмоций не возбуждают. Впрочем — выглядывала она минут десять назад. Теперь уже ушла.

А впереди — битва на целый вечер. С Костей и Инной — что раз уж норка-мать ушла, придётся разрешать девице взять зверёныша домой. С Антошкой — ему тоже такую хочется, и немедленно. Со всеми сразу — что компромиссный вариант, в смысле разрешить девице поиграться, а потом заставить отдать Антошке, был бы просто жесток. Перемежающаяся игрой со зверьком и подбором подручных средств для его размещения, ухода там всякого, кормления…

В июле резкие события, когда вдруг происходит нечто ну совсем неожиданное, компенсируются тем, что в остальное время совсем ничего не происходит — марево, жара, звенящая река, комары. Час, два, три… Год, другой, третий… И вдруг — заходят в гости Костя с Кристиной, которую я не видел с того самого июля, — и здесь, несмотря на ноябрь, уже какой там укол намёком! То есть, после предыдущих десяти абсолютно безрадостных лет незадолго до того прекратившегося последнего брака, когда если какие женщины и появлялись, то так, для чистой физиологии, и вдруг, как будто самому те же девятнадцать, по уши, до умопомрачения и без оглядки влюбиться… Не просто в юную красивую женщину. В женщину, чьё мироощущение до тонкостей совпадает с собственным, чей художественный вкус в точности отвечает собственному, только немножко сильнее и тоньше. Которая смотрит слайды — и ахает не на тех сюжетах, где вся остальная публика, а на тех, которые дороги мне самому. Которую позвал — и она пришла, ещё не зная, что я уже почти год как развёлся. Которая понимает с полуслова любой тончайший намёк, касающийся даже не нас — природы и красоты. С которой с четверти слова появляется полная взаимная откровенность во всём.

Безвременье. Примерно так. На дворе — декабрь, январь, февраль… Приблизительно период от католического Рождества до китайского Нового года. Смена столетий, смена тысячелетий — то ли в этот сезон, то ли в следующий... То ли были предыдущие четыре года, то ли нет. Всё равно сейчас июль непонятного года, непонятного века, непонятного тысячелетия, которые по одному календарю уже закончились, по другому ещё не начинались… Единственный ориентир — Река. Начинает вспоминать о поездках на Реку, на торфяники… Десять зарисовок — просто пейзажи, ничем особым не выделяющиеся, просто эпизоды, непонятно почему застрявшие в памяти, некоторые пятилетней давности, некоторые — десяти... Лезу в компьютер, открываю готовые главы этой книги. И все десять пейзажей и эпизодов — в своих главах центральны. Предлагаю прошерстить её архив негативов, выбрать какой-либо портрет и довести до ума на компьютере — сидит рядом, что делается технически — понимает не вполне, но все главные идеи – по композиции, по цветности, по сюжетной насыщенности тех или иных деталей, предлагает ровно на пять секунд раньше меня, причём — те же самые, которые я уже начал исподволь готовить…

Напротив «Летней пристани», на другой стене, висит портрет, получившийся в итоге. Уже не брызжущая весельем девушка, а юная женщина со светлой и загадочной улыбкой, держащая на руках целую охапку зверья — кошку, кролика и крысу. Собственно, уже не вполне фотография: цифровые технологии позволяют многое, и портрет выполнен в мягкой перекрёстной штриховке тонким цветным карандашом. Впрочем, как и «Летняя пристань». Главное в портрете — даже не улыбка, а руки. Немножко крупноватые (снималось широкоугольной «мыльницей»), немножко грубо отрисованные, но очень живые, заботливые, выразительные… В отличие от «Летней пристани», в портрете июль лишь чуть-чуть угадывается, зато весь портрет пропитан безвременьем. Нельзя сказать, снято это сегодня, вчера, год назад, два, три… Собственно, никто и не помнит, когда. Единственно — у Кристины на глаза навернулись слезы, когда она вдруг сообразила, что никого из этих трёх животных уже нет среди живых. Но — заведомо в июле.