Я стоял, рассматривал ее и чувствовал, как все сильнее притягивает, все глубже и глубже захватывает меня нечто темное и непонятное, что, казалось, излучает эта странная картина, опутывая меня своим колдовством.
У этого полотна, несомненно, была своя история, трагическая и таинственная, которую я должен был узнать.
„Сударь!“ — угасший голос сестры-привратницы вывел меня из раздумий. Картины реальности и воображения настолько взволновали меня, что я испуганно вздрогнул, когда вдруг услышал совсем рядом с собой человеческий голос — этот голос!
— Сударь!
— А, это вы… Меня, наверно, долго не было?
— Ваше вино ждет вас за воротами.
— Спасибо… Похоже на то, что здесь у вас нет никакого приюта для гостей. До сего времени в любом монастыре мне могли предложить нечто в этом роде, даже в монастырях ордена отшельников.
— Так как у нас не бывает посторонних, мы не обзавелись таким приютом.
— Да, конечно. Но если даже и так, то приходят ведь время от времени родственники монахинь?
— К нам не заходят никакие родственники.
— И даже матери, братья или сестры?
— Никто.
(Свой ответ она, разумеется, сопроводила обычным „Какое это имеет значение?“). Я спросил:
— Значит, я никак не смогу остаться здесь на пару дней?
— Остаться на пару дней?.. Вы? У нас?.. Это невозможно… Вы хотите остаться здесь на пару дней?
— Вам это непонятно?
(Она, казалось, не услышала мой вопрос.)
— Зачем вам это нужно?
— Чтобы срисовать вот эту картину, если мне будет позволено.
— Вы художник?
— Да. Я многое отдал бы за то, чтобы срисовать эту картину.
— Она вам нравится?
— Она очень необычна.
— В самом деле?
— Разве вы не находите?
— Я не вижу в ней ничего необычного, как вы выразились.
— Кого она изображает?
— Кого?
— Да, я знаю, Спасителя и камальдолянку… Но, может быть, вы знаете, с кого именно рисовал художник?
— Об этой картине ничего не известно.