Лучшее прощение — месть: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Дайте-ка мне, — предложил комиссар. Он взял щипцы из ее рук и продолжал — Мне не хотелось бы, дорогая синьора, чтобы вы нервничали из-за моего присутствия. Давайте, если это возможно, будем считать мой визит продолжением дружеской беседы, начатой в Париже моим коллегой, комиссаром Брокаром, который поручил мне довести ее до конца и передать вам свои наилучшие пожелания. С другой стороны, как он мне сообщил, на основании вашего заявления ведется расследование обстоятельств смерти вашего мужа, но мы не исключаем априори возможности убийства, замаскированного под самоубийство. — Ришоттани отпил большой глоток виски и продолжал — Но если мы хотим добиться ясности, а вернее, правды, то, мне кажется, это будет зависеть исключительно от вас, от вашего желания сотрудничать с нами и рассказать все, что вам известно, даже то, что рассказывать неприятно. Я прекрасно понимаю всяческие недомолвки и был бы готов их оправдать, если бы не труп. Я говорю «труп», потому что пока не могу определенно сказать: убийство это было или самоубийство. Я говорю «труп», а надо бы сказать «трупы», потому что, если вы, синьора, не находите странным, что в течение всего лишь двух дней умирают насильственной смертью четыре представителя семейства Рубироза, я позволю себе сказать, что нахожу странной не только эту серию трупов Одновременно я задаю себе вопрос, а не связаны ли между собой эти события? Может, это все-таки не просто банальное совпадение? И не пора ли нам оставить все эти недомолвки, чтобы помочь найти виновных?

— Но, синьор комиссар, что могу я еще добавить кроме того, что уже рассказала комиссару Брокару в Париже? Я ведь ему сказала, что подозреваю преступление, потому что муж левша, и не мог стрелять в себя правой рукой, а кроме того, у него не было необходимости писать завещание. Я сказала правду и могу это подтвердить. Не знаю, что еще можно добавить.

— Вас спрашивали о причинах непримиримой ненависти между вашим мужем и дядей, но ваш ответ был довольно уклончивым.

— Вовсе нет. Вы же знаете, комиссар, что антиквары терпеть друг друга не могут. Они же как примадонны. Им хотелось бы, чтобы в мире был единственный театр, на сцене которого, без других исполнителей, они могли бы демонстрировать исключительно собственный талант. К тому же, мой муж стал ненавидеть собственного дядю, когда понял, что в течение двадцати лет его эксплуатировали, использовали как орудие, как простейший инструмент во исполнение желаний этого старого эгоиста Самуэля. Наконец ему стало понятно: в душе старого Рубирозы не было никакой привязанности к нему, один лишь холодный расчет для осуществления собственных планов, которые были довольно ограниченными и было бы преувеличением считать их хотя бы амбициозными. Племянник в этих планах был просто пешкой, и, как пешка, не имел права на собственную волю и собственные планы. Если вам кажется, что этого недостаточно для пробуждения жестокой ненависти, то, право, не знаю, что вам сказать, комиссар. Двадцать лет эксплуатировать собственного родственника — это намного опаснее, чем иметь дело с незнакомым человеком.

— Вполне возможно, но я остаюсь при собственном мнении. Все, что вы мне рассказали, может вызвать сильное возмущение, обиду, привести к разрыву как личных, так и деловых отношений, но не думаю, что может породить столь яростную ненависть, когда один человек говорит другому: «Когда-нибудь я приду, чтобы плюнуть на твою могилу, а если к тому времени меня не будет, накажу дочери сделать это от моего имени».

— Но комиссар, — удивленно перебила его Анник, — я же этого не знала, и мне не совсем понятно, почему вы так уверены, что именно мой муж это сказал.

В дверь постучали, и горничная сказала, что ужин готов. Пока они шли в столовую, комиссар уточнил:

— Во время расследования обстоятельств похищения Диего Рубирозы мы перехватили телефонный разговор между вашим мужем и стариком Самуэлем. Франческо был до того взбешен, что в первый момент мы даже стали подозревать его. Остальное вам известно.

— Я, признаться, удивлена. У мужа случались неожиданные вспышки ярости, но не до такой степени. Во Франции такой характер называют soupe au lait[15]. В какой-то момент молоко вдруг поднимается и сбегает, а как только снимешь кастрюлю с огня, все сразу приходит в норму.

— Очень возможно, но это меня не убеждает еще и потому, что пять необъяснимых насильственных смертей — это уж слишком для одного или, если хотите, для двух дел, которые, мне кажется, связаны между собой, хотя в настоящее время я никак не могу объяснить, каким образом.

Он сел за стол. Пока ужинали, Ришоттани не мог отделаться от мысли, что прекрасная вдова знала намного больше, чем рассказала, но не имела ни малейшего намерения что-нибудь добавлять. Как же заставить ее говорить?

Они уже кончали второе блюдо, нежную жареную камбалу со шпинатом и белым шипучим «дей Кастелли», которое уже начало благотворно действовать на обоих. Похоже было, что вдова, наконец, расслабилась. Настал момент! И тут Армандо Ришоттани, этот тертый калач, бросил первый камешек:

— Кстати, насчет древностей. Вы случайно не знаете, куда могла запропаститься документация по поводу подделок, прошедших на аукционах? Она у вас или вы ее уже уничтожили?

На этот раз вдова перепугалась не на шутку. Рука ее невольно дернулась, и она опрокинула бокал с вином; глаза расширились, и она закрыла их руками:

— Боже! Кто вам рассказал, что муж заканчивал?.. Это тетя? Конечно, тетя!

— Не пугайтесь! Неважно, как и когда я это узнал, — попытался успокоить ее комиссар, расстроенный тем, что так напугал вдову. В ее глазах он увидел настоящий страх. — Успокойтесь. Я не намерен использовать во вред слухи, которые дошли до меня по ходу следствия.

Но Анник действительно очень расстроилась, она начала мелко дрожать. Комиссар поднялся из-за стола, подошел к ней, взял ее за руки, крепко сжал, чтобы придать ей мужества, и повторил:

— Успокойтесь, синьора, успокойтесь. Я обещаю свою помощь. Вам нечего бояться ни меня ни других, только скажите мне правду: вам угрожали? Если да, то постарайтесь вспомнить, когда это было, поскольку я думаю, что угрожавший пока что себя не обнаружил. Иначе вы бы уже пополнили список жертв по делу Рубирозы. — Комиссар чередовал горячий душ и холодный в надежде развязать ей язык. — Если вам не угрожали, то ваши страхи не оправданы, хотя я и понимаю, что одиночество и новая ответственность, которая легла на ваши плечи после смерти мужа, еще более обостряют ваше горе, тревоги и — как бы это сказать? — чувство опустошенности после потери дорогого человека.

— Мои страхи не оправданы? Вы говорите, не оправданы? — все более возбуждалась Анник. — А эти свиньи звонили мне два раза. В первый раз, если не ошибаюсь через несколько дней после смерти мужа. Они посоветовали мне сжечь досье, если я хочу, чтобы моя дочь осталась в живых. Я расплакалась и поклялась, что у меня никаких документов не было, что я не знала, существуют ли они вообще, а если и существуют, то не могу даже предположить, у кого их можно найти.

В последний раз они звонили мне несколько дней назад и предупредили, что если я нашла, найду или ко мне каким-то образом поступят эти документы, в общих интересах лучше было бы сжечь их, даже не читая. «Мы знаем, — сказали они, — что вы не лгали, когда поклялись, что досье о подделках у вас не было, но если вдруг оно появится, последуйте нашим советам. Ведь у вас дочь. Красивая и молодая дочь. Вам бы не хотелось, чтобы ее сначала изнасиловали, а потом убили, не так ли?»

Теперь, надеюсь вы не станете утверждать, что мои страхи преувеличены. Я отправила дочь к друзьям в Америку, но не скрываю от нее, что нервы у меня на пределе. И вовсе не одиночество меня мучает, а страх за судьбу дочери, единственного дорогого мне человека и единственную цель моей жизни.

— Я вас понимаю, синьора Рубироза, но что-то в этом деле не стыкуется. Понимаете, с первым звонком все ясно. По-видимому, они с Франческо говорили до его смерти, но, насколько теперь я понял его характер, они от него ничего не добились. Тогда они подумали о вдове. Они здраво рассудили, что если документация хранится где-нибудь у нотариуса, первой об этом нотариус сообщит жене. Они не очень были в этом уверены, но и не могли же перевернуть вверх дном все ваши магазины и все квартиры в поисках досье. Все это могло возбудить подозрения и, что еще хуже вызвать интерес полиции и печати, а с последней им особенно не хотелось иметь дела. Пока что я делаю предположения, просто пытаюсь поставить себя на место преступников. И должен признать, что, ничего не добившись от мужа, они должны подумать о вас и о дочери. Но тогда непонятно: зачем было убивать вашего мужа и выдавать убийство за самоубийство, если действительно имело место убийство? Ведь гораздо логичнее, изощреннее и результативнее было бы оставить его в живых и, постоянно шантажировать, не так ли?

— Пожалуй, да. Но, возможно, вы переоценили их?

— А теперь допустим (это просто предположение) следующее: ваш муж, чувствуя, что смерть от рака неизбежна, кончает с собой. Зачем тогда, спрашивается, выдавать самоубийство за убийство? Насколько я понимаю, ваш муж был человеком умным, блестящим коммерсантом, но в то же время твердым и решительным. И я просто не могу себе представить, чтобы он организовал эту мрачную инсценировку самоубийства без совершенно определенной цели. Вот еще одно темное место этого дела.

И вот, dulcis in fundo, несколько дней назад состоялся еще один разговор, который мне кажется более чем странным. В нем вам сообщили, что верят в вашу непричастность к делу о досье и в то, что вы не знаете, где оно находится, но еще раз советуют, при первой же возможности, уничтожить, а лучше передать его им. Можно сказать, что этот второй телефонный звонок — верх нахальства, потому что: во-первых, они действуют невероятно уверенно и нисколько не опасаются полиции; во-вторых, пока что не обнаружили документации; в-третьих, поскольку они вышли «наружу», значит от документов зависит все их дальнейшее существование, и они все поставили на карту. По-моему, за этой историей с аукционами и поддельным антиквариатом скрывается что-то посложнее простой коммерции. Но что? Есть еще одно предположение, которое не проясняет всего дела, но высвечивает одну деталь. Ваш муж лишает себя жизни после того, как некто требует от него компрометирующее досье. Заинтересованным лицам недостает основного элемента, на который они могли бы опереться для достижения своих целей. Поэтому они решают обратиться непосредственно к вдове и применяют по отношению к ней ту самую подлую систему вымогательства и угроз, которую могли применить и к мужу, если бы он был жив. Это последнее предположение, вместе с некоторыми другими, внушает мне пока что уверенность в вашей безопасности. До тех пор пока они не наложат лапы на досье, вам с дочкой бояться нечего.

— А когда это может случиться? — испуганно спросила Рубироза.

— Тут есть три возможности. Первое: документы попадут к ним в руки и будут уничтожены, так что никто не узнает, какие реальные и актуальные разоблачения можно было бы сделать с их помощью; второе: они попадут на страницы газет и других печатных изданий, и тогда вы уже сами можете представить, что за скандал с соответствующими последствиями это может вызвать и, наконец, они попадут в ваши руки, но об этом никто не узнает, потому что вы сохраните тайну ради спасения дочери.

Единственное, чего боятся эти неизвестные — это если, не дай Бог, документы попадут на страницы газет или в руки человека со стороны, который, сообразив, что они означают, может использовать их в целях шантажа и потребовать солидного вознаграждения.

Дорогая синьора Рубироза, не стоит слишком бояться. Что бы за всем этим ни крылось, я чувствую, что пока вам с дочерью ничто и нисколечко не грозит. Эти люди знают, что вы богаты и никогда не используете досье в корыстных целях. Они просто хотят дать вам почувствовать свое угрожающее присутствие, хотя и думают, что вряд ли даже и через несколько месяцев это или эти досье могут попасть в ваши руки. Но они хотят гарантировать себя от случайностей. Не следует исключать и такой возможности, муж мог распорядиться, чтобы документы были вам переданы лишь через несколько лет; он был слишком умен, чтобы не понимать бессмысленности и бесполезности запоздавшего скандала. В искусстве и торговле подобные скандалы становятся частью истории. Только в политике такие скандалы могут еще иметь значение и даже приносить определенную пользу. Повторяю вам снова: я абсолютно уверен, что вам ничего не грозит, но чтобы лишний раз не рисковать, я позвоню своим друзьям в Интерпол и попрошу их ненавязчиво сопровождать вас днем и ночью, у нас и за границей.

— Благодарю вас, комиссар. Если будут новости, не забудьте сообщить.

[15] Молочный суп, т. е. вспыльчивый, готовый вспениться и убежать из кастрюли (фр.).