— Как вы считаете, у нее могли быть близкие отношения с вашим братом?
— Я бы не слишком удивилась. Я долго не могла понять, каким образом Диего вдруг избавился от импотенции. В свое время его осматривали самые знаменитые эндокринологи Европы, и все единогласно заявили, что это непоправимо. Но давайте вернемся к Франческо. Целых три года он всячески старался получить кредит для организации дела в Париже, ко все было бесполезно. Мой братец был непоколебим. Его поддерживала и жена-австриячка, родители которой жили в Италии. Мой кузен все время предлагал открыть магазин на паях в Риме, приводя в качестве основного аргумента то, что необходимый для этого капитал был до смешного мал по сравнению с возможным дебютом в Париже. Хотя Франческо так и не понял, куда девались все миллиарды, которые он заработал для дяди, в конце концов он уступил и открыл небольшую художественную галерею в Риме на улице Бабуино, но никогда не смог простить ему того, что тот обманом заставил его покинуть Париж. Мне кажется, что именно с той поры он увидел дядюшку в истинном свете, и в душе его родилась глухая озлобленность, превратившаяся впоследствии в глубокую ненависть.
В душе я понимала Франческо и оправдывала его: он всю жизнь проработал на дядю, а когда однажды решился попросить что-то для себя, услышал: «Не ешь, что хочется в Париже, а лопай, то, что дано в Риме».
— Но, синьора, — перебил комиссар, — вы действительно думаете, что причиной глубокой ненависти между двумя людьми может стать разница во мнениях по поводу того, где открыть филиал? Мне кажется, что подобное предположение лишено серьезных оснований.
— Вовсе нет, — раздраженно сказала синьора Боттеро. — Практически, речь шла о злоупотреблении доверием. Подумайте сами: молодой человек почти двадцать лет работает на дядю, которого любит и уважает больше, чем родного отца. Себе он оставляет лишь небольшой процент от огромных заработанных денег, идущих в доход семьи. Он часто рискует, пересаживается с самолета на самолет, перелетает из страны в страну, пересаживается на машину… И все это во имя обогащения всего семейства, в то время как мой старый дорогой кузен сидит себе преспокойно в Турине, и даже мысль о возможности сесть на самолет приводит его в ужас. Он боится жены, этой гарпии, боится ее родителей: она всех пристроила к нему на работу. На людях это был лев, а дома — побитая собака. Племянник понимал все это, но из любви к дядюшке продолжал на него работать. Но когда он попросил что-то для себя, с ним поступили, как с собакой, осмелившейся укусить хозяина.
Но по-настоящему серьезные события произошли во время подготовки к открытию римского магазина. За несколько лет до этого Франческо, который и в вопросах коллекционирования, в отличие от дяди, смотрел далеко вперед, купил эту знаменитую картину Рембрандта и хотел оставить ее у себя. Для покупки ему пришлось занять деньги в одном из банков, но Самуэль дал гарантии под заем, так что не должно было возникнуть никаких проблем.
Когда Франческо завел разговор об открытии магазина в Париже, мой братец, опасаясь, что тот получит необходимые деньги после продажи Рембрандта, уверил Франческо в том, что ему крайне необходимы деньги. Он отозвал кредит и вынудил племянника покрыть проценты по кредиту, передав картину банку. Оставшаяся сумма должна покрыть расходы по магазину в Риме.
За кулисами всего этого дела он, без ведома Франческо, перекупил картину. Я думаю, что со временем Франческо узнал и об этом «подвиге» моего братца, потому что сплетни антикваров содержат такую информацию, какая не снилась даже «Il Sole. 24 ore»[14] по биржевым вопросам, и его ненависть должна была вспыхнуть еще сильнее… А вы, комиссар, хотите уверить меня, что всего этого мало для ненависти. Да я бы просто убила этого Самуэля.
— Синьора! — воскликнул Армандо. — Я и не предполагал в вас столько энергии и страсти!
— Все — увы — в прошлом. Со смертью Франческо я лишилась смысла жизни и безропотно ожидаю смерти. Старость сама по себе, — тяжелый крест, который нелегко нести даже в течение медленно тянущегося дня, а одиночество — это уже двойная старость, так что я влачу свои дни под гнетом трех крестов и ожидаю, что смерть, наконец, сжалится надо мной и освободит меня от этой тяжести.
— Синьора, прошу вас, не печальтесь, взгляните на мир иначе. Посмотрите на солнце: почти весна, а на полях под Римом уже пробиваются первые ростки.
— Солнцем для меня был он… С тех пор, как его не стало, солнце для меня не светит, и не греет оно меня. Видите ли, Франческо для меня был сыном, которого у меня не было и, мне кажется, что и я была для него матерью, которую он хотел бы иметь. Когда у него возникали какие-то вопросы, он всегда приходил посоветоваться ко мне. А если я спрашивала: «А ты советовался с матерью?» — он говорил: «Оставь. Ты же знаешь, какая она: начнет суетиться и отошлет к Самуэлю». А что до моей сестры, то я ни разу в жизни не встречала матери, которая с таким упорством и постоянством делала бы все возможное и невозможное, чтобы сын не смог выбиться в люди. Хоть бы раз она его подбодрила, хоть бы раз помогла морально или деньгами. Ничего, кроме самых несообразных и абсурдных просьб всегда и во всем подчиняться моему старому кузену и следовать его советам. А с другой стороны, чего можно было ожидать от не слишком умной, эгоистичной и слабохарактерной женщины? Прошу вас, — продолжала она, взяв комиссара за руки, — обещайте мне, что сделаете все возможное, и найдете его убийц.
— Но, синьора, — почувствовал необходимость возразить комиссар, — по нашим сведениям, он сам лишил себя жизни.
— Неправда, неправда! Или все вы глупы, или — соучастники. Это подстроено, потому что он слишком много знал, собрал слишком много улик. Они не могли оставить его в живых, иначе от них бы ничего не осталось! — взорвалась она.
— Какие улики, синьора? Кто от этого мог пострадать, кого он мог уничтожить? Ведь мы ничего такого не знаем, — сказал комиссар. Он нервничал. Его сильно взволновали последние слова синьоры Боттеро.
— Как? Полиции ничего не известно? Вот это да! Хотя лично меня это не удивляет.
— А кто, по-вашему, мог инсценировать самоубийство?
— Да те же доверенные лица знаменитого ломбардского аукциона ТЗМС с филиалами в крупнейших итальянских городах: в Венеции, Милане, во Флоренции и в Риме.
— Прошу вас, синьора Боттеро, расскажите мне все, что вам известно, если хотите, чтобы я нашел убийц вашего племянника.
— Хорошо, — сказала старая женщина тоном, в котором, казалось, слились воедино грусть, ярость и усталость от жизни. — Поскольку вы были другом моего брата, которого, надеюсь, зажарили до того, как он попал в ад (это для ясности), то вам должно быть известно, что крупные аукционы антиквариата не только гарантируют подлинность товара, но и организовывают сбыт даже при той безжалостной и нелояльной конкуренции, которая существует между антикварами. Но в этом еще нет ничего особо скандального, поскольку сами антиквары пользуются услугами аукционов. Тем хуже для них, раз они ведут себя как змеи, кусающие себя за хвост. Но в то время как другие фирмы старались, по возможности, избегать продажи фальшивок, подделок и не очень старых произведений, ТЗМС до сих пор известна в Италии замечательным отсутствием предрассудков на сей счет. По закону они, в принципе, обязаны покупать произведения искусства непосредственно у владельца и сбывать их через аукционы. Но владелец ТЗМС Марио Тарика, предки которого жили на Востоке, занялся скупкой товара через подставных лиц и стал конкурировать не только с антикварами, но и с фирмами по продаже. Не удовлетворяясь этим, он почти еженедельно посылал свое доверенное лицо, Игнацио Горби, в Париж и Лондон для закупки непосредственно у антикваров или на фирмах товара для продажи в собственных салонах и на аукционах.
За несколько лет Тарика превратил Италию в свалку художественных отходов Европы. Франческо заметил, что многие произведения XIX века, приобретенные в Париже, воспроизводились в цветных каталогах ТЗМС уже в качестве работ XVIII века, что соответствующим образом отражалось и на стартовой цене при продаже на аукционе. Весь товар ввозился в Италию тайно. Следов не оставалось. ТЗМС, пользовавшаяся значительной политической и финансовой поддержкой, превратилась в колосса торговли художественными произведениями в Италии, но одновременно стала и проводником мошенничества, злоупотреблений, крупнейшей держательницей опротестованных векселей: на ее счету было больше всего затянувшихся процессов, кончавшихся в ущерб незадачливых клиентов, которые по тем или иным причинам имели с ней дело. Эта фирма оттягивала сроки оплаты за закупки, а точнее, «забывала» оплатить товар и вспоминала об этом, когда ей было удобно, «теряла» картины и ценные художественные произведения, чтобы потом «обнаружить» или «так и не найти», в зависимости от хода очередного судебного процесса. Несовершенство законодательства в области урегулирования прав и обязанностей этих фирм в Италии всемерно способствовало экономическому развитию и процветанию ТЗМС, которая, кроме всего прочего, пользовалась покровительством печати и телевидения и не могла пожаловаться на отсутствие благожелательных статей в печати и интервью по телевидению. В общем, рекламной шумихи было более чем достаточно. Злые языки приписывали это тому, что Тарика не был чужд коррупции в политических сферах, а сама фирма превратилась в рассадник коррупции.
— Синьора, что-то я не совсем понимаю. Не могли бы вы привести какой-нибудь пример?
— Счета в швейцарских банках, квартиры, записанные на имя жены, свекрови или приятельницы, коллекции «фамильных» ценностей, — все это в свете последних скандальных процессов оказалось банальнейшим дилетантством. Зато коррумпирование или финансирование политических партий с помощью механизма аукционной распродажи показало себя новым методом вне всяких подозрений. В день аукциона какое-то произведение, пусть даже невысокохудожественное, за крупную сумму приобретается неким обществом, заинтересованным в политической поддержке, чтобы получить какой-нибудь подряд или добиться постановления, выгодного для его предпринимательской деятельности. Эта крупная сумма, естественно, попадет в карман сенатора X, министра У или члена парламента.
— Об этом мне уже говорил Самуэль Рубироза.
— Кроме того, — продолжала Боттеро, — ходят слухи, что в ТЗМС некоторые родственники известных политических деятелей заняты связями с клиентурой. Мой племянник Франческо с помощью одного общества по компьютерной каталогизации и продаже по лизингу художественных произведений за восемь лет работы исследовал более двадцати трех, повторяю, двадцати трех тысяч подделок или ошибочных атрибуций с отклонением во времени от пятидесяти лет до нескольких веков. К примеру, предметы эпохи Наполеона III продавались за произведения эпохи Наполеона I, а неоклассические копии мебели, изделий из слоновой кости, бронзы и мрамор в стиле Возрождения выдавались за подлинники эпохи Возрождения.
Весь этот огромный объем компьютеризованной документации включал фотографии произведений, даты и час продажи, порядковый номер по каталогу и название аукциона. И хотя мой племянник намеревался нанести главный удар по самой ТЗМС, его исследование беспристрастно касалось всех фирм, действующих в Италии, от Кристи и Сотби до ТЗМС и до самых маленьких и малоизвестных. Эта научная работа стоила ему огромных усилий. В ней приняли участие эксперты из многих стран, специалисты в различных областях антиквариата. Из 23 тысяч выявленных подделок 13 650 прошли через аукционы ТЗМС за последние пять лет. Это огромная цифра, если учесть, что всего за это время было продано чуть более 25 тысяч единиц. Она означает, что более половины антикварного товара — либо фальшивки, либо произведения с ошибочной или искаженной атрибуцией.
— А что же публика? — спросил комиссар. — Неужели любители ничего не заметили?
— Ничего. Потому что люди, посещающие аукционы — почти все нувориши, выскочки со скудным культурным багажом, а еще и потому, что Тарика, человек невероятно хитрый, постоянно и умело направляет внимание публики и средств информации исключительно на некоторые партии товара высочайшего качества и огромного культурного значения, которые постоянно — подчеркиваю — постоянно присутствуют на его аукционах. Сосредоточивая внимание на небольшом количестве высококачественного товара, он под шумок продает немало предметов сомнительного качества, малозначительных в культурном отношении, с сомнительной атрибуцией и даже просто подделок.
На одной из пресс-конференций Франческо намеревался довести до всеобщего сведения всю эту огромную документацию с тем, чтобы вызвать международный скандал, и, в то же время, в предвидении европейского объединения, вовремя потребовать от соответствующих органов урегулирования статуса фирм и торгующих организаций, связанных с антиквариатом, по образцу французских (то есть — запрет на работу в ночное время, гарантия датировки сбытого товара, запрет на приобретение без уплаты налога на приращенную стоимость и т. д.).
Как вы наивно полагаете, Франческо застрелился. Но вот что весьма странно: жена утверждает, что никогда не видела ни одной фотокопии из огромного количества материалов, собранных мужем. Фирма, специализирующаяся на лизинге произведений искусства, утверждает, что за несколько недель до смерти моего племянника она передала ему все необходимое, включая дискеты, и сразу же изъяла из памяти компьютера всю информацию. Парижская полиция утверждает, что это самоубийство, а моей родственнице, жене Франческо, всего через несколько дней звонят по телефону и угрожают: «Не делай глупостей. У тебя дочь. Помни об этом. Сожги фотографии, а то на них погорит твоя дочь». Она сразу же прибежала ко мне, все мне рассказала и спросила, не оставлял ли Франческо каких-либо фотокопий, документов, относящихся к аукционам. Я рассказала ей, что он ввел меня в курс дела, но у меня не было на руках никаких доказательств, иначе я бы давно уже все передала полиции и представителям печати. Она успокоилась и взяла с меня обещание никому и ничего об этом не сообщать, ради спасения дочери Франческо и себя самой.
[14] Газета деловых кругов Италии.