Избранные произведения в 2-х томах. Том 2: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В такие минуты Шамраю почему-то думалось не о своём цехе, а о всех рабочих их огромной страны. Где-то очень далеко они добывали из-под земли руду, на карьерах выкапывали известковые флюсы, плотинами перегородили Днепр и поставили турбины, на стрельчатых ажурных вышках натянули тяжёлые, богатые электроэнергией провода, и вот, как венец всех человеческих усилий, вспыхнула вольтова дуга и родилась сталь, а с нею и автомобили, блюминги, новые высотные дома или космическая ракета.

Почувствовать себя маленькой, но необходимой, а потому очень сильной частицей в этом всемирном товариществе рабочих приятно и радостно… Ну опустим электроды, ещё немного ниже, пусть ярче пылает дуга. Первооснова всех основ — сталь — закипает перед глазами…

А в партком, несмотря на все эти гордые мысли, всё-таки идти придётся. Есть что-то тревожное в этом вызове? Нет, пожалуй. Может, наоборот, нежданная радость? Куда там! Нечего надеяться на радость, если тебе уже под пятьдесят, а за плечами такая жизнь, что и во сне не приснится. Скорей всего, просто придётся выполнить какую-то общественную работу. Может, снова поручат возглавить бригаду дружинников, прогуляться по заводскому парку культуры, а может, какую-нибудь другую работу придумало начальство.

Гудок прогудел басовито, возвещая о конце смены.

В душевой мимоходом поймал себя на мысли, что умышленно, как мальчишка, тянет время. Смешно и несолидно. Чего волноваться? Он ни в чём не виноват перед людьми. С него спускали по семь шкур, это случалось, но каяться ему или оправдываться не в чём. Подожди волноваться. Поставь руки под струю горячего ветра от электрополотенца, и всё — готов к неожиданностям.

Именно в таком решительном, чуть ли не боевом настроении Шамрай переступил порог комнаты, где царствовала та самая деловитая и исполненная сознания важности своего места девушка в мини-юбочке.

— Одну минуту подождите, пожалуйста, — приветливо встретила она Шамрая. — Василий Иванович говорит по междугородному телефону. Только закончит, я сразу доложу.

Шамрай молча кивнул: понятно, у Грунько и без него хватает работы.

Один из трёх телефонов на столике перед девушкой тихо звякнул.

— Минуточку, — сказала она, скрываясь за дверями кабинета, и сразу появилась вновь.

Настроение начальника всегда, как на чувствительной фотоплёнке, отражается на поведении его секретаря. Желанный вы гость или, наоборот, надоедливый проситель, старый однополчанин или человек, от которого хочется побыстрее отделаться, — всё можно прочитать на этом милом выразительном личике. Но секретарю легко, когда сам начальник знает, как отнестись к посетителю. А если и он не знает? Секретарь тоже оказывается в весьма затруднительном положении.

Именно такое растерянное выражение было на лице молоденькой секретарши, когда она попросила Шамрая пройти в кабинет. Всё смешалось тут; и подчёркнутое внимание, и скрытая тревога, и острый интерес, и. желание поставить сталевара на своё место, чтобы не очень-то важничал.

Шамрай не стал разбираться в этой гамме чувств, хотя всё успел заметить, а просто не спеша вошёл в гостеприимно распахнутые перед ним двери.

Василий Иванович Грунько, грузный, совсем седой человек с тёмными глазами и мясистым носом, поднялся из-за стола навстречу Шамраю, протянул широкую, как тарелка, ладонь и стиснул руку, словно желая продемонстрировать свою богатырскую силу. Правда, желания такого он не имел, но всё тело его, налитое силой, полнилось энергией и здоровьем, и каждое движение, помимо его воли, выходило сильнее, чем он того хотел. На Шамрая он смотрел заинтересованно и вместе с тем удивлённо, будто только что узнал о нём что-то совершенно неожиданное и ещё не решил, как эту новость следует понимать.

— Рад тебя видеть, садись, — сказал он, с усилием проводя пальцами по коротко подстриженным, чуть пожелтевшим от табака усам, словно намереваясь начисто стереть их с верхней губы. — Подожди минуту, я эту бумагу дочитаю и тогда поговорим.

Шамрай осторожно присел к столу, который стоял перед секретарем буквой «Т», и стал смотреть через широкое окно кабинета. Днепр внизу, под кручей, разлился на несколько километров, образовав настоящее море. Завод стоял на высоком берегу. Из окон парткома был виден не только простор моря, но и далёкий берег и пески, покрытые верболозом, и где-то очень далеко, уже невидимый, но ощутимый дым над терриконами донецких шахт. Солнце клонилось к закату, и высокие белые паруса яхт заводского спортивного клуба выгнули под ветром свои упругие груди, спеша к далёкому отлогому берегу.

— Хорошо, — помимо воли вырвалось у Шамрая.

— Что? — Секретарь вздрогнул, насторожённо взглянув. — О чём ты?

— О яхтах.

— А-аа… Подожди, я сейчас закончу.

Сталевар перевёл взгляд на стол, на бумаги, которые будто корчились под пронзительным взглядом Грунько, и узнал свой почерк. Папка эта была из заводского отдела кадров. Личное дело Романа Шамрая. Он вдруг ощутил хорошо знакомый, противный холодок под сердцем. Как видно, ничего приятного не сулила ему встреча с партийным секретарём, это уже наверняка. Снова придётся отвечать на вопросы, писать объяснения, припоминать даты и людей, с которыми встречался тогда, стараться ничего не перепутать. Одним словом — тоска!

Грунько дочитал последний лист, закрыл папку, тяжело, словно пудовой гирей, припечатал её плоской ладонью и снова взглянул на Шамрая. В его насторожённом взгляде жили тревога, удивление и, как ни странно, восторг. До сих пор сталевар ничего похожего не видел в этих глазах. Что же случилось?

— Родился ты, как видно, Шамрай, под счастливой звездой, — снова с остервенением потирая усы, сказал Грунько. — Вот прочитал я твою биографию. Уже в который раз. И честно скажу, удивляюсь: сидишь ты передо мной здоровый, сильный, молодой ещё. Всё у тебя хорошо, и будущее твоё мне видится в розовых красках.

Секретарь говорил о сталеваре будто о третьем лице, не присутствующем здесь, в его кабинете, но хорошо известном им обоим. И непонятно было: доволен он, Грунько, тем, что Шамрай вышел целым и невредимым из всех переделок, уготованных ему судьбой, или, наоборот, сожалеет.

— Нельзя сказать, чтобы я сам в то далёкое время что-нибудь просмотрел или мог бы себя упрекнуть в мягкотелости, беспринципности, — тем же ровным и спокойным тоном продолжал секретарь, — правда, человеком тогда я был маленьким, большой власти не имел… Ну и биографийка у тебя, — неожиданно весело и как-то открыто, добродушно засмеялся секретарь, — просто хоть кино крути или пиши роман.

— А ты попробуй, — сухо проговорил Шамрай, и Грунько снова насторожился.

— Выйду на пенсию — попробую. А пока речь пойдёт о другом. Сейчас ты пойдёшь в отдел кадров, возьмёшь анкеты, заполнишь их аккуратненько. Времени в обрез.

— Какие анкеты?

— Через три дня поедешь во Францию, на. открытие памятника советским героям французского Сопротивления товарищам Скорику и Колосову. В город Терран. Ты их хорошо знал?

— Знал, — тихо ответил Шамрай. — Хорошо знал.