Кок'н'булл: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Кто-то, может, скажет, что мое сексуальное самоощущение большого значения не имеет. — Он потряс ногой, и башмак упал на пол. Носки на нем были в шотландскую клетку. — В конце концов, я всего лишь странный гибрид, неспособный к воспроизводству, генетический тупик. — Он снова встал, расстегнул пояс и спустил штаны. Увидев провисшие кальсоны, я уже не удивился. — Как я уже рассказывал, я пытался делать это сам с собой, однако результаты оставляли желать лучшего… — Он вылез из своего твидового пиджака и повесил его на специальный крючок, снял галстук, одной рукой придерживая узел, как мальчик или неопытный мужчина. Он даже покраснел от натуги. Кроме того, он, возможно, стеснялся раздеваться вот так, на людях. — … выкидыш за выкидышем, и каждый мой окровавленный недоносок как будто провоцировал меня на следующее фиаско.

Однако исподнее он снимал точно как женщина, скрестив руки и схватившись спереди за края.

И вот когда он снял кальсоны, ослабил подвязки и снял их вместе с клетчатыми носками, когда он встал передо мной в чем мать родила, меня пронзило чувство глубокого сострадания к профессору, к Кэрол. Ведь на самом деле никаких черт низкопробной привлекательности, которыми он наделил свое вымышленное альтер эго, у него не было. (Важно, чтобы вы понимали: этот термин я использую не из желания оскорбить, а исключительно в целях употребления максимального количества возможных эпитетов, пригодных для описания его внешности.) Это была собака. Он был из тех женщин с телом средних лет мужчины, ведущего малоподвижный сидячий образ жизни. Плоские тарелки грудей — пирожки на кухонном столе — с нарывами сосков, грозящих вывернуться вовнутрь, стоит только нажать на них. Плоские бедра, изогнутая голень, это была пародия на женские формы. Он снова сел и, раздвинув колени, оставил меня лицом к лицу с существом вопроса. На бархатистом плюше лежало здоровое коричневатое сокровище — все в сосудах и венозных шишечках, больше всего похожее на сучковатый обрубок старого дуба. Он выскакивал из расщелины влагалища, как струя зерна из дырки в мешке. Я с удивлением рассматривал, как эта трансформация повлияла на состояние влагалищных губ. Кожа их загрубела и увяла, они практически срослись с корнем пениса, как некогда модная комбинация пуловера с подшитой снизу футболкой.

И вот что самое странное, в ретроспективе поразившее меня больше всего за время, проведенное с профессором, — такой вот факт: ничего вызывающего особую тревогу в его гениталиях не было, во всяком случае, ни ужаса, ни угрозы они не внушали. Мне показалось абсолютно естественным собственное желание взять его в рот, почувствовать твердь головки, бьющейся о нёбо, и толстый штырь, пульсирующий меж губ, и, в конце концов, я провел языком по мягкому профессорскому пузу. Несмотря на мужскую фигуру, тело его по ощущениям больше походило на женское. Мягкой спине даже в возбужденном состоянии недоставало упругости мужской мускулатуры. А его дыхание — когда он поднял меня с колен, оттянул от промежности и нагнулся для поцелуя — отдавало ванильной эссенцией детства. То было дыхание невинности, доброты, дыхание доверчивое и неиспорченное.

Он поцеловал меня и раздел, а потом — изнасиловал.

Да, он изнасиловал меня. В наши дни в обществе победившего плюрализма редко кто способен вот так просто говорить об этом, однако он не только изнасиловал, он обесчестил меня. Он поносил меня на чем свет стоит, злобно и напыщенно кричал, бормотал и выплевывал самую гнусную брань из той мерзкой мешанины бессвязных обвинений, которой он уже обмазал свой рассказ: против евреев, интеллектуалов, модернистов, психоанализа.

Для него, понятно, это изнасилование имело решающее значение. Я чувствовал, что, проталкиваясь в меня, профессор старался втиснуться в реальность, как в переполненный вагон метро.

— Подожди, — сказал он и крепко поцеловал меня. Язык его вошел в мой рот так же просто, как леденец. — Я хочу сделать тебе то же.

Ион встал передомной на колени — отблагодарить. Он покрыл поцелуями мою одежду, проводя языком по швам, пуговицам и молнии. Я безумно возбудился, буквально до обморока. Но, добравшись до моего пениса, он, вместо того чтобы целовать, лизать и сосать, его укусил. Тяпнул со всей силы и воспользовался моим положением — я был стреножен одеждой, — чтобы выкинуть свои козыри, повторить свою историю с Дэном. Он резко перевернул меня и вставил мне в зад.

— Кто-сказал-что-молния-не-бъет-дважды-в — одно-и-то-же-место-а!? — С каждым толчком он выдавливал по слову. Он имел меня, теперь в этом не было никаких сомнений. Этого я и хотел, разве не так, я прямо-таки напрашивался. — Жидок ты ебаный! Грязный еврейчик! Гомик пейсастый! Пидор ты гнойный! Не нравится тебе Англия? Мои ценности тебе не подходят? Тебе не по вкусу несгибаемая уверенность и прямота моего хрена? Ты-хочешь-все-перестроить?

Я уже решил, что он хочет перестроить меня, но он не сделал этого. Я думал, что закончу свое существование так же, как его первый муж, но в этот раз он не стал работать так жестко. Он просто оглушил меня несколькими звонкими ударами по ушам, поскоблил-побрил-порезал мне спину и плечи своим ножичком. А когда кончил, бросил меня. Дверь купе закрылась, повернувшись на гигантских петлях. По-особому живительный, прохладный, пропахший дизельным топливом воздух одного из лондонских вокзалов быстро вытеснил духоту купе и эманации последних нескольких часов.

Я с трудом поднялся на четвереньки, икнул с привкусом желчи, встал, натянул трусы и штаны и поплелся к двери. По платформе двигались потоки сошедших с поезда пассажиров. Сложно было представить, что никто не взглянул сюда, не заметил, как выходит профессор. Я высунулся из купе, опершись о ступеньку, и — вот он, пожалуйста, выступает, красавец, вышагивает себе спокойненько, и походка у него такая жеманная и кряжистая, какую при случае я бы ему и приписал.

Пошел ли я в полицию? Выдал ли, проболтался? Нет, скажу я тебе, милый читатель. А ты пошел бы? Вместо этого я уплатил 10 пенсов и отправился в отделанный плиткой гробик «временного туалета». В узкой кабине я стер остатки спермы с бедер и промежности бумагой, которая больше походила на оберточную, чем на туалетную. А потом, стоя возле раковины, я плескал воду на онемевшее лицо, и вдруг в функциональной анонимности неприбранного общественного туалета мне почудилась комната для допросов.

Я представил себе детектива констебля и его напарника — семейные мужчины с мыслями о хлебе насущном — и как их лица становятся болезненно-бледными по мере того, как я в подробностях повествую о своей связи с профессором, как они покачивают кочанами, слушая, как он совратил и дезориентировал меня.

Правда, сынок, ты так одеваешься. Я хочу сказать, чего ты еще ждал, когда выдвигался в такую ночку один, в таком прикиде и с такими выкрутасами? Я не пытаюсь отговорить тебя дать этому делу ход, к тому же, налицо эти вещественные улики, однако, думаю, ты должен быть готов к тому, что скажут люди. Я-то считаю, что они будут вынуждены признать, что ты сам напросился. На самом деле ты сам хотел, чтобы кто-нибудь тебя отделал. Я бы пошел еще дальше, сказав, что ты не отказался бы и от присутствия зрителей. Ну, конечно, теперь тебе неприятно думать об этом, ты чувствуешь, что тебя поимели. Правда, брось, дорогуша. Так ведь всегда получается, когда сидишь как мудак и слушаешь всякую херню — кок-н-булл.

Булл: фарс

1. Метаморфоза

Мистер Булл, крупный, крепко сбитый молодой человек, проснувшись однажды утром, обнаружил, что за время сна он приобрел еще один первичный половой признак, а именно влагалище.

Влагалище это запряталось в мягкую, с канатиками сухожилий по бокам впадину под левым коленом. Булл, вероятно, до поры до времени мог бы и не заметить этой перемены, если бы не его привычка ощупывать все закоулки и расщелины своего тела перед тем, как встать.

Итак, Булл, замерев в позиции «упражнение велосипед», с пуховым одеялом, обернутым вокруг промежности и паха как раздувшаяся набедренная повязка, почувствовал, к чему он прикоснулся, и ощутил прикосновение своей руки. Рука взлетела к груди, к заросшим вздыбившимися волосами соскам, соскользнула в грудину, чтобы, как горнолыжник, снова подняться на великолепно раскатанный холм живота.

О чем же думал Булл, когда проверял свое оборудование перед ежедневным стартом? Да так, в общем-то, ни о чем. Бодрствовал ли он, был ли в постели не один, Булл был человеком неуверенным, заблудшей душой. Он часто морщил широкий лоб, пытаясь сосредоточиться, но мысли, словно пожилые физкультурники, страдающие артритом, все волочились куда — то, пошатываясь, обматывали друг друга, делали ложные выпады и вроде готовы уже были образовать стройную комбинацию, но в результате так ни к чему толком и не приходили. Сопутствующее процессу напряжение приводило к тому, что грубые (но правильные) черты его лица стягивались друг к другу, создавая отталкивающую конфигурацию. Однако в свете туго натянутого лондонского весеннего утра Булл не думал вовсе. Вместо этого он попытался окунуться обратно в пучину сна: он подныривал снова и снова в надежде, что песок его сознания покроет волна забытья; в итоге же остался лежать на скрипучем матрасе, а покой и умиротворение с плеском отхлынули вдаль.

Булл потеребил себя, повернулся на спину, широкую и белую, и приготовился вздрочнуть. Большие руки высвободились из-под пухового одеяла и продолжили стаскивать его с кровати, пока одеяло не свалилось на ковер. Пальцы потянулись к бедрам, помассировали их, дальше, к коленям — согнуть, проверить чашечки и обратно к ягодицам — отдубасить как отбойным молотком. Влагалище, это злокозненное образование, прорвав кордон реальности вопреки всем законам, выбрало именно этот момент, чтобы подмигнуть Буллу, слегка коснувшись его левого запястья.

И тут он вскочил, сознание его возопило от невозможного несоответствия: взгляд выхватил отвалившуюся под окном штукатурку, из сырого пятна сочилась струйка известкового раствора, а он… а у него… это… такое на теле. Или, может, уже в самом теле? Сказать с уверенностью он не мог. Он знал только одно: в коленной впадине, в ее мягкой незащищенной плоти было нечто. Это могла быть рана от прорвавшей матрац пружины, которая уже успела зарубцеваться, или же бубон, или карбункул, выросший за ночь до чудовищных размеров.

Что бы там ни было, Булл понял, что не может просто так переминаться на линолеуме с одной вспотевшей ступни на другую, что он должен еще раз потрогать это. Это нечто, что бы то ни было, зудело, и он ни в коем случае не должен был, но и не мог не почесать его, привет из параллельной реальности.

Булл будто не своей рукой потрогал это, но прикосновение стало ощущением. Нечто обладало определенным рельефом и по форме напоминало овал, оно протянулось примерно на четыре дюйма от самого изгиба коленной впадины и до подъема его пухлой икры. Булл чувствовал, что в ране или карбункуле была расщелина, внутри нее нащупывались складки и было обнадеживающе сухо. Однако, и теперь он отдавал себе в этом отчет, повреждение было безусловно серьезным, потому что, какие бы он ни делал движения — приседания, наклоны или же безумные извороты в попытке увидеть это, — внутри него бушевали волны невероятных ощущений.

Он чувствовал, как что-то разлипается и трется глубоко в его плоти, нечто внутри его тела было как будто разрезано пополам…

Неуверенно ступая, Булл подошел к поблескивавшему поверх бумажных в розочку обоев зеркалу в человеческий рост, оперся о него спиной и взглянул через плечо вниз. На него, прищурив свой циклопов глаз, смотрело влагалище, но не успел он рассмотреть его повнимательнее, как его обильно вытошнило. Кружки дважды перебродившего пива, в котором алкоголь уже давно снова превратился в сахар, полились из него одна за другой. Кубометры, хлещущие изо рта Булла, разбивались о линолеум и расходились волнами, неся на гребне комочки пыли, пуха, волос.

Я болен, подумал Булл. И болен серьезно. У меня расстройство. Огромный бубон в коленной впадине. Надо сходить к врачу. Меня тошнит, значит, инфекция уже проникла в кровь.

Натянув штаны, он прошел по коридору в ванную, где совершил в сокращенном варианте свой обычный туалет. После чего схватил окаменевшую тряпку, скомканную в изгибе отходящей от раковины канализационной трубы.

Булл вытер пол, оделся и, хотя и не собирался сразу ехать в офис, надел-таки отутюженные брюки, рубашку, пиджак и галстук. Он пожалел, что из — за раны не смог как следует помыться, зато с маниакальной аккуратностью выскоблил бритвой свое розовое лицо.