Роккаматио из Хельсинки: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Бросаю взгляд на раздвинутые шторы (может, задернуть?). Сажусь на стул.

— У меня даже девушки нет…

Вскакиваю. Ставлю стакан на место. Сажусь на кровать. Беру Пола за руку.

— Больше не могу… п-просто нет сил…

Оглядываюсь на дверь. Смотрю на простыни (перестелить?). Поднимаю взгляд на Пола.

— Нельзя… — наконец выговариваю хоть что-то, — …нельзя сдаваться, Пол… Надо продержаться, пока не найдут лекарство. Во всем мире… в Штатах, Франции, Германии, Голландии… и здесь, в Канаде… повсюду… на исследования тратят сотни миллионов долларов… Лучшие умы… ученые… еще никогда… Ну, прям «Манхэттенский проект» в медицине… С каждым днем они все ближе к решению… Ты знаешь, ведь сам читаешь все эти научные журналы. Время на твоей стороне, Пол. Надо продержаться.

Он чуть успокаивается. Еще немного разговариваем. Он засыпает. Свой измененный рассказ я шепчу, чтоб не разбудить Пола.

По дороге домой застреваю в пробке на 401-м шоссе. Невероятно, что я это сказал. «Время на твоей стороне». Мудак.

Джек не может совладать с несчастьем. Он из того правильного и усердного военного поколения, у которого работа — прямые рельсы, зарплата — мощный локомотив, а запас чувств — купе первого класса. Его счастье обитало внутри четко обозначенной конструкции. В нее попала бомба, и он развалился на куски. Джек никак не может свыкнуться с болезнью сына. Его переживания — поезд, лишившийся тормозов. Изо всех сил он пытается себя обуздать и быть полезным. Он очень сдал, глаза ввалились, в волосах заметно прибавилось седины. Как и Пол, он живет на антидепрессантах.

Очередное переливание крови. Недолгий прилив сил и, как следствие, эйфория. О 1938-м я ожидаю рассказ, навеянный «Хрустальной ночью» — зверским погромом, вдребезги разбившим иллюзию евреев о возможности уцелеть в нацистской Германии, однако Пол меня удивляет.

— Тебе понравится моя история, — говорит он. И вправду, рассказ мне нравится.

Анализы, анализы, анализы. Результаты плохие: кровь бедна кислородом. Вероятен рецидив пневмонии. Пол боится за свои слабые легкие, дыхание его часто и поверхностно. Он не хочет говорить о своем состоянии, но оно постоянно в наших мыслях. Пробираюсь узкой тропкой меж запретных тем.

Брожу вокруг больницы. Собираюсь с духом. Что-то прояснится. Глубоко дышу. Бывают же удивительные ремиссии. Например, в случаях безнадежного рака. Вдруг и сейчас? Вот больные. Многие провожают меня распахнутым взглядом. Почему они здесь? И у них тоже это? Не хочу знать. Спускаюсь по лестнице, все ближе палата Пола. Ведь бывают же чудеса. Организм его молод и неизношен. В конце коридора замечаю человека лет шестидесяти с лишним: сидя возле окна, он тихонько раскачивается взад-вперед. Ждет. В руках небольшой коричневый пакет. Наверное, гостинец. Одет просто, в его позе терпеливая покорность бесправного существа. Где твой сын, старик? Или дочь? На осмотре? Сдает анализ? Или погружен в медикаментозный сон, что сродни коме? Как это произошло? Случайный секс? На всех один шприц? Вдруг накатывает мысль о зряшности этого человека. Неудачник. Умрет он, умрет его сын или дочь, и никто этого не заметит. Похороны без скорбящих, в углу комнаты пара мешков с одеждой, незастеленная кровать — вот и все. Никаких незаконченных дел, никакого следа, никакой вечной памяти. Вот вам страдание неприметного человека. Вот вам скорлупа боли. Нет, я не готов увидеть Пола. Еще немного поброжу.

Мэри обрела относительное равновесие. В ней живет надежда. Когда невообразимое одолевает, когда надежда поколеблена, Мэри находит в себе какую-то опору и, обессиленная, снедаемая неизбывной печалью, продолжает жить. Во всяком случае, в этом она успешнее Джека. Может, верит в бога, не знаю. Я старательно избегаю разговоров о вере. Кто я такой, чтоб выбивать костыли у калек?

Говорят, люмбальная пункция безболезненна (в прошлый раз обошлось), но Пол кричит. В нужную точку игла попадает лишь со второй попытки. Кажусь себе спокойным — глядя в глаза Джеку и Мэри, говорю, мол, это не больно, просто повышенная чувствительность, но дело нужное, ибо совсем недолгая процедура поможет с диагнозом, мол, все будет хорошо — кажусь себе спокойным, но вот хочу попить, и рука моя так дрожит, что вода выплескивается из картонного стаканчика. Нагибаюсь и пью из-под крана.

Измученный Пол вновь в своей палате, лежит на боку. Его бледное, страшно исхудавшее лицо поросло клочковатой щетинкой. Стоящие торчком волоски можно пересчитать: вон, на скулах, подбородке и еще чуть-чуть над верхней губой. Я стараюсь завязать легкий разговор:

— Зарос, надо побриться.

Пол молчит и лишь моргает. Потом отвечает:

— Я больше не бреюсь.

Он обессилел. Но я понимаю, что причина в ином: на голове не зарастают проплешины от выпавших волос. Теперь он хочет сохранить каждый оставшийся волосок.

Чувствую, сейчас разревусь. Отказ от ритуального бритья меня подкосил. В костлявых пальцах Пола зажат листок с выписками. Вижу аккуратно подчеркнутый заголовок «Ванзейская конференция». Пятнадцать высших чиновников из важных министерств и ведомств нацистского режима встречаются в берлинском пригороде, чтобы спланировать «окончательное решение еврейского вопроса». Einsatzgruppen (рабочие бригады) хоть чрезмерно круты к местным популяциям, не справляются с поставленной задачей. Теперь вместо передвижных подразделений убийц появятся передвижные жертвы. Политика меняется в корне. Прямой результат вышеупомянутой конференции — создание лагерей смерти Белцек, Собибор и Треблинка; их активно обеспечат материалом лагеря Освенцим, Челмно и Майданек, связанные с ними железнодорожными ветками. Новые лагеря чрезвычайно эффективны, ибо руководство и персонал укомплектованы ветеранами Акции Т-4. Скажем, Белцек, в штате которого состояло лишь тридцать эсесовцев и сотня их помощников из военнопленных украинцев, за десять месяцев своей деятельности умертвил более шестидесяти тысяч евреев — мужчин, женщин и детей.

Пол изнемог.

— Не могу, — выдыхает он. — Сорок вторую главу пропускаем. 1942-й будет годом небытия.

Какие тут могут быть рассказы?

— Ладно. — Я ошеломлен и поражен.

Приходят результаты анализов. В спинномозговой жидкости обнаружен грибок Cryptococcus neoformans, который, проникая в мозг, создает опасность менингоэнцефалита. Врачи установят неусыпное наблюдение. При малейших симптомах Пола посадят на амфотерицин-Б и флуцитозин. Пол странно спокоен. Мне хочется обо всем забыть, оказавшись за тысячи миль отсюда.

Пол чуть слышно шепчет свой рассказ. Щекой чувствую его дыхание. Рядом с ним я выгляжу кичливым здоровяком. Дабы сгладить это впечатление, я, по примеру сутулящихся верзил, болезненно съеживаюсь.

Из-за серьезных побочных эффектов азидотимидин отменен. Пол этому рад, а я ошеломлен — теперь нет даже видимости лечения. Присаживаюсь на кровать. Пытаюсь с собой совладать, хотя в горле комок, глаза печет. Как всегда, у меня готов отшлифованный рассказ: Моника Роккаматио одна в купе, но вот появляется попутчик — опирающийся на трость величавый старик с обезображенным лицом, — и между ними завязывается разговор. Неожиданно для себя беру иной исторический факт и меняю свой рассказ. Получается самая короткая история о семье Роккаматио: убийство. Старик задушил Монику. В финале убийца, скрываясь от возмездия, бежит через поле. Никакого правдоподобия — ни психологического, ни действенного. На полном ходу старик спрыгнул с поезда? Не разъясняю. Но Пол доволен.

После больницы слоняюсь по улицам Торонто. Взгляд мой скользит по заголовкам в газетной витрине: кровопролитие в Шри-Ланке, Иране, Ираке, на Гаити и Западном берегу реки Иордан; Ку-клукс-клан побеждает на выборах в Луизиане; научный журнал бьет тревогу о состоянии океанов. Прекрасно. Это меня заводит. Мир в метастазах! Мы не жизнеспособные особи! Окружающая среда — наш злейший враг! Долгая лета парниковому эффекту и кислотному дождю! Долой животных! Все на поддержку исчезновения тропических лесов, наступления Сахары и обмеления океанов! Голод восполнит закрома. От человечьей крови и выхлопов все станет лучше. Мы чистильщики и должны отскрести планету от всего живого. Смерть — наш жребий, всего талантливее мы в истреблении. Виват войне! Троекратное «ура» нищете! Освищем Международную амнистию, белых носорогов и мать Терезу! Мы верим в Пол Пота и «Сияющий путь» террористов! ДА ЗДРАВСТВУЕТ СМЕРТЬ! ДА СГИНЕТ РАЗУМ!

Озираюсь. Я на Блур-стрит, неподалеку от Брансуик-авеню. Передо мной ливанская харчевня. Яркий солнечный полдень. Я оголодал. Вхожу, заказываю фалафель в лаваше. Смотрю, как готовят мой заказ. Расплачиваюсь и выхожу на улицу. У входа в небольшой супермаркет доска объявлений. Потерявшиеся кошки, уроки йоги, мебельная распродажа; требуются соквартиранты и барабанщики; предлагают услуги няньки. Тихие просьбы о доброте и призывы к выгодным сделкам. Шагаю дальше. Вижу кафе. Сплошь нарядная публика. Светловолосая официантка во всем черном, даже очки в черной оправе. Сексуально. Подходит ханыга, просит мелочь. Спрашиваю, на что потратит. В помощь голодающей Африке, отвечает. Даю доллар. Отваливает. Продолжаю путь. Останавливаюсь перед витриной букинистической лавки. Всё интересные книги. Захожу, покупаю «Мост короля Людовика Святого» Торнтона Уайлдера и сборник рассказов итальянского писателя Дино Буццати. Иду дальше, разглядывая магазины и прохожих. Приступ бесследно проходит. Щурюсь от яркого солнца. Кто нас разберет. Остаток дня брожу по Блур-стрит, точно рыба, кружащая возле кораллового рифа.