Оливер Кромвель: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Увидеть себя покоренными за один год,

Так много может сделать человек,

Который и действует, и знает.

Они могут подтвердить наши лучшие похвалы о нем,

И несмотря на поражение признать,

Какой он хороший, какой справедливый,

И достоин высшего доверия;

И, однако, он правит не слишком жестоко,

А действует в рамках закона.

Он тот властитель,

Которому будут охотно подчиняться»[138].

Ирландский опыт Кромвеля не ограничился увеличением легенд о нем как непобедимом полководце и спасителе республики. Увиденное оказало большое влияние на его политическое развитие. Он вернулся из Ирландии более, чем когда-либо сознающим, как надо обустроить церковные дела в Англии. Он считал, что «вся структура управления» в Ирландии разрушилась и что «Ирландия была чистым листом бумаги» — страной, в которой можно произвести религиозное преобразование общества, как оно ему виделось. Здесь также была возможность исправить законы, чтобы осуществлять «правосудие среди этих бедных людей честно, не разорительно и исключительно для их пользы» и добиться социальной справедливости — защитить простых людей от «тирании и угнетения их лендлордами, сильными мира сего, и содействовать их праведной жизни»[139]. Но главной заботой Кромвеля, как можно было увидеть из его обхождения с ними, были не ирландцы. С чисто английским высокомерием он объявил ирландскому духовенству в январе 1650 года, что он прибыл в Ирландию «(промыслом божьим), чтобы поддержать и сохранить блеск и славу английских свобод в стране, где мы имеем несомненное право сделать это»[140]. Реформацию Ирландии Кромвель видел как «хороший пример даже для самой Англии», и, когда он вернулся в Англию, он с восторгом рассказывал Эдмонду Ладлоу о «своем намерении приложить все возможные усилия для совершения реформации духовенства и права» в Англии по типу проведенной в Ирландии[141] и пообещал Лилборну «впредь все свои силы и интересы, которые у него только были, положить на то, чтобы Англия наслаждалась настоящими плодами всех обещаний и заявлений армии»[142].

Пребывание Кромвеля в Шотландии в 1650–1651 гг. укрепило его радикальные взгляды. Главное отличие этих двух кампаний, где это касается Кромвеля, в его отношении к ирландцам и шотландцам. Он не сомневался в необходимости войны с шотландцами. В течение нескольких месяцев Палата Общин убеждала его вернуться из Ирландии для подготовки к встрече угрозы с Севера, которая стала реальной в апреле 1650 года, когда Карл Стюарт пришел к соглашению с шотландскими властями. В июне Карл прибыл в Шотландию, дав клятву верности Ковенанту, что угрожало вторжением шотландцев в Англию и началом третьей гражданской войны. Кромвель понимал: гораздо лучше вести войну «внутри другой страны, (чем в) нашей собственной»[143] и, когда Ферфакс отказался возглавить войско для превентивного удара по Шотландии, Кромвель 20 июня принял этот пост с Джоном Ламбертом и Карлом Флитвудом в качестве помощников. Все же существует небольшое основание для сомнений в его повторном заявлении, что «мы хотим и стремимся избежать крови» в Шотландии[144]. Во время первой гражданской войны он был вынужден бороться с религиозной нетерпимостью шотландцев, по признавал, что существовало «единство духа» религиозного протестанства у англичан и шотландцев. Во время второй гражданской войны он пресек вторжение шотландцев, но допускал, что некоторые шотландцы были против этого вторжения и являлись «христианами и людьми чести». Что удержало Кромвеля от карательной акции, подобной той, какую он предпринял в Дрогеде и Вексфорде, так это то, что у власти в Шотландии находились именно эти люди. Однако он приложил много усилий для пропаганды победной кампании, сулящей разгром шотландцев на поле боя. Поток широко растиражированных заявлений и писем мог дать надежду на уход шотландцев из вооруженной оппозиции, поскольку они разделяли с англичанами общее протестантское наследство. «Мы принимаем и готовы принять столько, сколько будет угодно Богу. Разве мы ваши враги, если не идем вашим путем? Что из того, что наша религия облечена в ту или иную форму?» — взывала Декларация армии из Ньюкасла в июле 1650 года словами, не многим отличными от слов декларации, посланной ирландскому духовенству шесть месяцев назад[145]. «Я умоляю вас из сострадания к Христу, подумайте: возможно, вы ошибаетесь» — с претензией на монопольное владение религиозной истиной взывал Кромвель к Шотландской Генеральной Ассамблее 3 августа 1650 года[146]. После того, как его армия пересекла границу Шотландии, он продолжал верить, что шотландцы были «людьми, чтущими имя Бога, хотя и обманутыми и — с этой точки зрения — предложили ли мы достаточно любви таким людям?»[147]. Даже после его громкой победы в Данбаре он продолжал кампанию завоевания сердец и умов шотландцев, используя теперь их поражение как доказательство божьего упрека, направленного им. «Последний полученный вами удар является следствием богохульных решений и управления», — сказал он коменданту Эдинбурга 12 сентября. «В душе мы, во имя Иисуса Христа, страстно желаем религиозной реформации в Шотландии»[148]. Он также принял участие в очных дебатах с шотландским пресвитерианскими богословами в Глазго и Эдинбурге. «Нас снова и снова отвергали, — писал он Айртону в сентябре, — однако мы все равно уверяли их, что любим их, как себя». Он продолжал надеяться, что пропагандистская кампания будет иметь успех[149].

Возможно, это помогает объяснить, почему военная деятельность Кромвеля в Шотландии иногда была (как писал С. Р. Гардинер) «прерывающейся и нерешительной»[150], что часто использовал шотландский командующий Дэвид Лесли. Обычно это опровергается ссылкой на несомненно ошеломляющую победу Кромвеля в Данбаре 3 сентября, когда его противники под руководством Лесли числено превосходили его силы в два раза, и накануне сражения Кромвель так боялся поражения, что даже подумывал отвести свои войска от Данбара морем. Однако, он опрокинул эти ожидания своего сокрушительного поражения, неожиданно взяв инициативу и проведя атаку на шотландцев рано утром 3 сентября; было убито (по его собственной оценке) 3000 шотландских солдат и взято в плен 10000. Данбар (как будет видно) оказал решающий эффект на политическую карьеру Кромвеля; однако он был не столь важным для победы Англии над Шотландией. В течение нескольких месяцев после Данбара главные военные планы Кромвеля (снова сразиться с войсками Лесли) сорвались. Подчиненный- Кромвеля Джон Ламберт имел гораздо более последовательный успех и в двух случаях спас дело Англии после ошибок Кромвеля: 2 ноября 1650 года за неудачной попыткой Кромвеля навязать бой западным ковенантам в Гамильтоне последовала победа там Ламберта через два дня, что передало западный Лаулэндс в руки англичан, и в июле 1651 года, после того как Кромвель не смог принудить к сражению шотландскую армию, Ламберт это сделал под Инверкейтингом в Файве, уничтожив 2000 и взяв в плен около 1500 человек. Как и в Ирландии, завоевание Кромвелем Шотландии во многом было обязано действиям его подчиненных и разногласиям среди противников. Совсем не ясно, планировал ли Кромвель после Инверкейтинга стратегию, которая заставила армию Лесли двинуться на юг в Англию[151]. Он, конечно, чувствовал неизбежность нападок в Палате Общин из-за совершенных им тактических ошибок. Но стратегия, если это было так, сработала. Его угрожающее движение на юг за Лесли и соединение с Джоном Ламбертом и Томасом Харисоном принесли решающую победу над Карлом II и шотландцами у Ворчестера 3 сентября 1651 года.

Можно спорить по поводу того, является ли военная репутация Кромвеля полностью заслуженной; однако не существует какой-либо информации о драматических воздействиях, оказанных на него военными победами. Они были источником оптимизма, так как он не сомневался, что победы были одержаны с божьей помощью, дававшей ему огромные преимущества. После победы в Данбаре «Оливер был движим божественным побуждением. Он так много смеялся, как будто был пьяным, и его глаза искрились воодушевлением», — сказал один свидетель[152]. «Данбар, — ликовал Кромвель, — был признаком одной из самых замечательных милостей божьих, оказанной Англии и ее народу… это невыразимая доброта Господа»[153]. Его вера в провидение возродилась. «Моя слабая вера была поддержана», — писал он в одном из редких сохранившихся писем своей жене после Данбара[154]. Сражение при Ворчестере произошло, как и в Данбаре, в его «счастливый день» 3 сентября, и это было «очень великой милостью, которую мог оказать только Он»[155]. Однако военные победы были также источником и великого динамизма Кромвеля, как и его оптимизма. Он считал необходимым оплатить Богу его благодеяния. «Как мы должны вести себя после таких милостей?» — спрашивал он преподобного Джона Коттона в Бостоне, в Новой Англии[156]. После Данбара он дал свой самый точный ответ на этот вопрос: «Мы, служащие вам, просим вас не приписывать это нам, а только Богу», — писал он спикеру Палаты Общин 4 сентября 1650 года.

«Мы, Его народ, все больше молимся за вас… Отрекаемся от себя, но принадлежим вашей власти, и одобряем вас в обуздании гордости и наглости, так как это нарушает спокойствие Англии, под каким бы правдоподобным предлогом это не было; облегчите угнетенных, услышьте стоны бедных заключенных в Англии, пожалуйста, исправьте злоупотребления всех видов; и если будет хоть один богатый за счет множества бедных, это не будет республикой»[157].

После своей последней победы в Ворчестере 3 сентября 1651 года Кромвель вернулся в Вестминстер с решением нажать на «охвостье» с тем, чтобы оно стало средством для такой реформации.

Ссылаясь в последующие годы на свое возвращение в Вестминстер в сентябре 1651 года, Кромвель обычно подчеркивал огромные ожидания реформации, имевшиеся у него тогда, и его глубокое чувство разочарования тем, каким образом были разбиты эти надежды.

«После того, как Бог не только осуществил дела в Ирландии и вручил Шотландию, но и так великолепно явил себя своим людям в Ворчестере… у парламента была возможность дать людям урожай всего их труда, крови и сокровищ и установить должную свободу в гражданских и в духовных делах… и было больно видеть, какой вред благополучию и благонадежности страны наносит отсутствие прогресса в этом отношении»[158].

Кромвель не подчеркнул, что в течение долгого времени после Ворчестера он был не только активным защитником религиозной реформации. Как и в 1647 году одной из его главных целей было сделать религиозную реформацию чистыми средствами, приемлемыми для парламентских групп. Однако как бы то ни было, теперь его задача была еще труднее, чем в 1647 году. Не только из-за того, что «Прайдова чистка» не оказала значительного влияния на непреодолимый консервативный политический и социальный характер Долгого парламента (частично, благодаря деятельности Кромвеля в 1648–1649 гг.), но и потому, что очень возросла с 1647 года его ненависть к армии. По мнению многих членов парламента, армия выступала как самостоятельная сила против законной власти, а также обеспечила цареубийство. Реформистские предложения Кромвеля вследствие этого страдали от их ассоциирования с ненавистной армией.

Несмотря на его отсутствие в Вестминстере в течение такого продолжительного периода сомнительно, что Кромвель не был хорошо осведомлен о существовавшем там враждебном климате по отношению к армии и реформе. Во время своей военной кампании он получал регулярные отчеты от корреспондентов о медленном прогрессе «охвостья» в деле реформы. Даже штатские республиканцы в «охвостье», например, Генри Мартен и Томас Челонер, разделяли враждебное отношение к армии и направляли силы на коммерческие и внешние дела. Они «не будут страдать ради того, чтобы сделать вещи, которые так просты, что могут совершиться сами», — писал Генри Вэйн-младший Кромвелю в августе 1651 года[159], а другие корреспонденты жаловались, что несмотря на утверждение «Акта терпимости» 27 сентября 1650 года, который отменял законы, заставлявшие посещать государственную церковь, в «охвостье» поставили особое ударение на репрессивные меры, например, «Закон о богохульстве» (апрель 1650 год) и «Закон о супружеской неверности» (май 1650 год), которые отразили параноидный страх «охвостья» перед веротерпимостью и выразились обвинением религиозных «сектантов» в чрезмерной религиозной и сексуальной распущенности. Закон «О супружеской неверности» заходил так далеко, что даже предписывал смертельное наказание за такое преступление. После Данбара единственной реформаторской мерой в области права, которая была принята, являлся акт, вводивший судопроизводство по соответствующему английскому закону; это подтверждало жалобы Кромвеля Лилберну в июне 1650 года о том, что «сыновья Зеруйя все еще слишком сильны для нас, и мы не можем упоминать о реформации права, но они сейчас выкрикивают, что мы намереваемся уничтожить собственность»[160].

Замечательным свидетельством силы обязательства Кромвеля работать в рамках существующей конституции является то, что он восемнадцать месяцев после Ворчестера провел, сражаясь против сыновей Зеруйя и пытаясь восстановить обширный политический союз в Вестминстере, который привлек бы достаточную поддержку для продвижения реформистских мер, что удовлетворит ожидания его и его армии. Конечно, это было именно то, что он попытался сделать в 1647 году с помощью программы реформы, базирующейся на «Основных предложениях», и работая с союзниками, политическими индепендентами. Драматические события «того памятного» 1648 года расстроили эту попытку, но не удивительно, что когда Кромвель вернулся в Вестминстер в конце 1651 года, он постарался реформировать политический союз, который являлся ключом к его политической карьере в течение предыдущих десяти лет. Существует множество указаний на то, что хотя многих из его старых друзей пугала роль Кромвеля в революционных событиях в декабре 1648 и январе 1649 года и они отказались принять участие в управлении республикой, он до сих пор поддерживал с ними связь. Он переписывался с ними, будучи в Ирландии и Шотландии, и, например, 23 августа 1651 года по пути в Ворчестер остановился в доме Вильяма Пьерпонта в Раффорд Абей около Менсфилда. Через четыре дня в ходе своего дерзкого броска на юг он нашел время обратиться к одному из самых могущественных его бывших союзников Лорду Вартону (вместе с Ричардом Нортоном, Томасом Вастроу и Робертом Хэмондом) с просьбой «соединиться с Его народом, в Его работе, и проявить вашу готовность и желание служить Господу Богу против Его врагов и врагов Его народов… Я советую вам всем во имя любви — покажите свою готовность к Его деяниям»[161].

Отказ Вартона, Сэйе и Селе или любого другого пэра — политического индепендента в ответ на просьбы Кромвеля и нежелание публично соединиться с республикой были главным препятствием для него после сражения при Ворчестере. Многие из его политических сторонников, такие как сэр Джилберт Пикеринг, Натаниел Рич, Джон Кэрью, Фрэнсис Ален, Ричард Солвей, Чарльз Флитвуд и сэр Вильям Мэшем, теперь не имели большого политического веса по сравнению с Вар-тоном и Сэйе и Селе. Однако многие из них перешли в «среднюю группу» (кружки политических индепендентов в 40-х годах). По крайней мере двое других, Ричард Нортон и Томас Вестроу, которые отсутствовали в парламенте с 1648 года, вернулись на свои места в Палате Общин осенью 1651 г. Кроме того, двое политических индепендентов — Генри Вэйи-младший и Оливер Сент-Джон поддерживали тесную связь с Кромвелем, когда он вернулся в Лондон. Возможно, в то время влияние Сент-Джона на Кромвеля было особенно велико. Он был членом парламентского комитета, который проводил переговоры с победоносным Кромвелем в Эйлсбари в Букингемшире во время его путешествия из Ворчестера в Лондон. Балстроуд Уайтлок, который тоже там находился, заметил, что «главный судья Сент-Джон (говорил) больше, чем все остальные»[162]. Он также присутствовал на другой встрече в декабре 1651 года в Лондоне в доме Вильяма Лентхола, спикера Палаты Общин, на которой Кромвель проявил свою близость к взглядам Сент-Джона, сказав, что «управление этим народом без чего-либо от монархической власти будет очень трудно установить таким образом, чтобы не затронуть основ нашего Права и Свобод народа». Кромвель обратился к собранию, на котором присутствовали офицеры армии (Веллей, Флитвуд, Дезборо и Харрисон) и члены парламента (включая Уайтлока и Томаса Уидрингтона), а также Сент-Джон, так как «он считал необходимым прийти к согласию народа». Когда его товарищи, армейские офицеры, выступали за республиканское решение, другие были против, выставляя аргументы за возвращение монархии, что, возможно, было предложено Уидрингтоном, и отражая план, зависший в воздухе в декабре 1648 года, связанный с младшим сыном Карла I герцогом Глостером, который был «слишком молод, чтобы напасть на нас или заразиться принципами наших врагов». Ответ Кромвеля на это предложение показывает, что его цели до сих пор были такими же, как и в 1647 году в период «Основных предложений»: «Я думаю, если это возможно сделать с обеспечением безопасности и сохранности наших прав как англичан и как христиан, это соглашение с элементами монархической власти в нем будет очень эффективным»[163].

В течение следующих пятнадцати месяцев он прилагал все возможные усилия для сохранения лояльности к режиму, как, например, во время переговоров об «Основных предложениях», защищая терпимость к роялистам. Кроме того, он также старался обеспечить «права» англичан и христиан: свободу совести для многих протестантов, реформу права и — последнее, но отнюдь не по значению — регулярный созыв парламента с представительством, основанным на перераспределении парламентских мест.

Каждая из этих целей была расстроена консервативным сопротивлением парламентского «охвостья». Действительно, в «охвостье» 24 февраля 1652 года был принят акт «Всеобщего прощения и забвения», увеличивавший угрозу законному судопроизводству над сторонниками короля, и его преамбула отразила собственную цель Кромвеля в том, что «вся злоба и злая воля, причиненные последними раздорами, могут быть похоронены в вечном Забвении… и предыдущие Волнения и Беды прекратятся в довольно тихом и удобном мире»[164]. Но это намерение было испорчено большими ожиданиями относительно всеобщего прощения, «такими большими», — писал Дэвид Андердаун — что заголовок акта их уже не отражал»[165]. Во время его утверждения в Палате Общин Кромвель часто вмешивался, чтобы реализовать его заботы об отдельных роялистах, как он это делал в случаях с Карлом Кавендишем и графом Норвичем и его сыном лордом Горингом. Попытки Кромвеля обуздать месть, которую он поощрял в 1648 году, иногда были удачными. В июле 1651 года его друг Роберт Хеммонд убедил его сохранить прощение во имя христианской любви пресвитерианскому духовенству, которое было обвинено в монархическом заговоре. Хеммонд писал, что это будет «средством для объединения сердец всех добрых людей, лучшие чувства которых направлены к Богу»[166]. Кромвель не смог спасти свою старую любовь от наказания, но он многое сделал для обеспечения отмены в 1651 году приговора его сообщникам. Однако в это же время он смог предотвратить казнь графа Дерби за оборону острова Мэн от республиканского военного флота и за поддержку Карла II до сражения при Ворчестере и во время него. Мстительные члены парламента республики, такие как сэр Артур Хазелриг, громко ратовали за смерть Дерби; это же сделала и газета «Меркуриус политикус», которая быстро стала официальным оратором республиканского правительства: «обвинение в кровопролитии не может быть отменено людьми, и страх перед этим не угоден правосудию Бога и Парламента»[167]. Кроме того, «охвостье» перешло к принятию трех актов о продаже (в июле 1651, августе и ноябре 1652 года), которые включили 780 роялистов, чье имущество следовало конфисковать с последующей распродажей.

Еще более раздражающим для Кромвеля был бесплодный документ «охвостья» о религиозной терпимости, праве и парламентской реформе. Все более прояснялось, что было мало толку в обещаниях многих членов парламента принять меры по каждому из этих вопросов. Казалось, они были более увлечены принятием законов, запрещающих отход от государственной церкви, чем продвижением религиозной свободы, и их чрезмерная религиозная нетерпимость была давно замечена. Комиссия под руководством Мэтью Хейла выработала ряд предложений по реформе права, но знаменательно то, что ни одно из них не было принято. Кроме того, хотя Кромвелю и Сент-Джону удалось в первые дни после Ворчестера заставить «охвостье» сделать кое-какие шаги к собственному роспуску и назначению новых выборов, следуя принципу перераспределения мест, предложенному в «Основных предложениях», оно постоянно уклонялось от трудного вопроса о точной дате своего роспуска и замещения новым парламентом.

20 апреля 1653 года Кромвель насильственно завершил деятельность парламентского «охвостья». После произнесения яростной речи, в которой он в лицо назвал членов парламента, среди всего прочего, «развратниками», «пьяницами» и «продажными неправедными людьми, нарушителями закона божьего», он приказал небольшому подразделению стрелков «убрать эту безделушку» — церемониальный жезл спикера и очистить помещение от членов парламента[168]. Почему Кромвель действовал так воинственно? Отчасти можно объяснить это тем, что к тому моменту Кромвель был человеком, терпение которого находилось на грани взрыва из-за постоянного глухого противодействия его длительным политическим усилиям проводить реформу хоть и медленно, но несомненно, парламентскими средствами. В течение зимних месяцев 1652 — 53 гг. отчет «охвостья» о реформах был особенно бессодержателен, и, возможно, разочарование Кромвеля этим парламентом возросло настолько, что он засомневался в способности любого парламента проводить реформы, если на его членов не будут наложены определенные ограничения. Конечно, во время встречи с Сент-Джоном и ведущими членами парламента 19 апреля 1653 года был рассмотрен план роспуска «охвостья» с последующим назначением Совета из сорока членов парламента и офицеров армии, которые будут осуществлять верховную власть, пока в неопределенном будущем не соберется новый парламент. Кроме того, сегодня достоверно известно, что «Билль о новых представителях», рассмотренный «охвостьем», пока его работа не была пресечена Кромвелем на следующий день, предусматривал не постоянство «охвостья» у власти, как долго считали, а новые выборы осенью с новыми представителями, но проверенными уходящим парламентом. Если бы Кромвель знал об этом, его недоверие к парламенту, враждебному армии и реформе, было бы больше, чем часто представлялось.

Однако, вероятно, только эти практические политические расчеты привели Кромвеля к действию 20 апреля 1653 года, противоположному его преданности конституционной порядочности и к роспуску парламентского «охвостья» силой. Еще с тех пор как он вернулся в Лондон после сражения при Ворчестере, Кромвель испытывал воздействие множества прошений и писем от тех в армии и вне ее, кто стремился напомнить ему не только о реформистских намерениях, которые он выражал после Данбара и Ворчестера, но также то, что он обязался перед Богом выполнить это. «Великие дела Бог сделал для вас в войне, — сказал Вильям Эрбери Кромвелю в январе 1652 года, — и люди ожидают от вас добрых дел в мире; разбить угнетателей, освободить угнетенных от их бремени, освободить заключенных от их оков, и выручить нищие семьи хлебом… беднейшие из народа ждут у ваших ворот… что там абстрактный нищий в Израиле»[169]. Другие тоже не замедлили указать на последствия, если Кромвель нарушит обязательство. «Вспомни удел и приговор Езекии, — писал Айртон Кромвелю из Ирландии в 1651 году[170], ссылаясь на историю из Ветхого Завета о правителе Израиля, которому Бог помог разбить Сеннахирима, но чья последующая гордость направила на него гнев Бога. «Только когда он унизил себя», бог отвратил свой гнев от Езекии и его людей. По мере того, как все более очевидным становилось, что обещания «охвостья» о принятии реформ были пустыми, Кромвель и армия приходили все больше к толкованию этого как знаков преображения божьего благословения в божий гнев. В ноябре 1652 года, как было сказано, подавленный Кромвель вслух пожелал знать, обращаясь к Балстроду Уайтлоку: «А что, если человек возьмет на себя обязательство быть королем?», — фраза, которая часто цитируется. Возможно, в то время более важным было еще кое-что, сказанное Кромвелем Уайтлоку по этому же поводу: «Существует мало надежд на то, что ими (членами парламентского «охвостья») будет достигнуто соглашение, на самом деле этого не будет… Мы все забыли о Боге, и Бог забыл о нас и поставил нас перед беспорядком»[171]. Как и в апреле 1648 года, в январе 1653 года Совет армии и Кромвель проводили молитвенные собрания в поисках божьего руководства и источника решения их проблем. На одном их этих молитвенных собраний офицеры сделали вывод, что они терпят неудачи, так как не выполняют работу Бога: «Наши сердца заботятся о мирских вещах и насущных делах, — писали они в циркуляре, посланном полкам во всей Великобритании, — больше, чем о делах Иисуса Христа и его народа». В течение месяца с начала марта 1653 года Кромвель отсутствовал в Палате Общин и в Совете государства, занимаясь самоанализом в предшествии динамической акции, предпринятой им 20 апреля, возможно, пытаясь увидеть, в чем именно заключается божья воля. И хотя это исходит из такого враждебного источника как «Флагеллум» Хита, существует доля правды в сообщении о том, что сказал Кромвель, придя в Палату Общин 20 апреля: «Когда я пришел сюда, я не думал, что сделаю это (разгон «охвостья»), по постижение настроения Бога так сильно повлияло на меня, что я совсем не буду считаться с телами и кровью»[172]. Это не вся история: Кромвель был умелым, хитрым политиком, который знал, что вскоре ему придется стать на сторону армии или рисковать потерей своего влияния в ней. К тому же, вероятно, 20 апреля Кромвель не действовал спокойно и расчетливо, а был руководим чувством вины и желанием вновь обрести божье благословение. В этой связи декларация армии от 22 апреля 1653 г. о том, что «мы были движимы неизбежностью и провидением в том, что мы сделали», является подходящим комментарием к тому, что произошло за два дня до этого[173].

Глава 5

КРОМВЕЛЬ И РЕЛИГИОЗНАЯ РЕФОРМАЦИЯ

(1653–1654)

Ирония по поводу того, что Кромвель использовал войска против Долгого парламента 20 апреля 1653 года, всего через 11 лет после того, как он рисковал жизнью и имуществом за дело парламента, не была упущена современниками. «Если бы г-н Пим был жив, — сообщала по секрету Дороти Осборн своему любовнику Вильяму Темплу через три дня, — интересно, что бы он подумал об этом, и является ли это таким же нарушением привилегии парламента, как требования пяти членов»[174]. Как и в конце 1648 года, сейчас Кромвель тоже начал действовать быстро, когда убедился, что дело религиозной реформации в опасности, и исходит она от парламентских врагов армии. Любой закон для нового представителя, предложенный «охвостьем», сказал он в июле 1653 года, «отдаст свободы нации в руки тех, кто никогда за них не боролся»[175].

[138] Andrew Marvell, An Horation Ode Upon CromwelVs Return from Ireland.

[139] Abbott vol. II pp. 187, 273.

[140] Abbott, vol. II, p. 325.

[141] Abbott, vol. II, p. 273.

[142] Abbott, vol. II, p. 277.

[143] Abbott, vol. II, p. 270.

[144] Abbott, vol. II, p. 325.

[145] Abbott, vol. II, p. 285.

[146] Abbott, vol. II, p. 303.

[147] Abbott, vol. II, p. 325.

[148] Abbott, vol. II, p. 339.

[149] Abbott, vol. II, p. 327.

[150] S.R Gardiner, History of the Commonwealth and Protectorate (reprint edn, Windrulu Press, 1988 — 9, 4 vols), vol. I, p. 280.

[151] См. письма Кромвеля к спикеру Палаты Общин, оправдывающие его тактику, которая может «тревожить умы некоторых людей», 4 августа 1651 года. Abbott, vol. II, p. 444.

[152] Записано Джоном Обри, который сказал об этом так: «Один, кого я знаю и кто присутствовал» в Данбаре. Abbott, vol. II, p. 319.

[153] Abbott, vol. II, p. 324.

[154] Abbott, vol. II, p. 329.

[155] Abbott, vol. II, p. 461.

[156] Abbott, vol. II, p. 483.

[157] Abbott, vol. II, p. 325.

[158] Abbott, vol. II, p. 5.

[159] Quoted in Worden, Rump, p. 261.

[160] Abbott, vol. II, p. 273.

[161] Abbott, vol. II, p. 453.

[162] Abbott, vol. II, p. 471.

[163] Abbott, vol. II, pp. 505 — 7.

[164] С.Н. Firth and R.S. Rait (eds), Acts and Ordinances of the Interregnum 1642 — 60 (2 vols, 1911), vol. II, p. 566.

[165] D. Undcrdown, Royalist Conspiracy in England 1649 — 60 (Yale University Press, 1960), p. 58.

[166] Original Letters, p. 75.

[167] Mercurius Politicus, 9—16 October 1651, p. 1140.

[168] Abbott, vol. II, p. 642.

[169] Original Letters, pp. 188 — 9.

[170] Quoted in B. Worden, «Oliver Cromwell and the sin of Achan» in D. Beales and G. Best (eds), History, Society and the Churches (Cambridge University Press, 1985), p. 134.

[171] Abbott, vol. II, p. 589.

[172] Abbott, vol. II, p. 644.

[173] Abbott, vol. III, p. 7.

[174] G.C. Moore Smith (cd.), The Letters of Dorothy Osborne to William Temple (Oxford, 1928), p. 39.

[175] Abbott, vol. II, p. 60.