Оливер Кромвель: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Однако до 1640 года кампания не включала в себя наступления на структуру церковного управления или на идею единой национальной церкви. Главным толчком для ускорения религиозной реформации было создание условий в пределах национальной церкви, благодаря которым каждый мог свободно находить своего Бога, если это не нарушает мира или не вредит существующему социальному и политическому порядку. На самом деле, главные руководители религиозной реформации в 30-х годах были опорой существующего социального и политического порядка — круг пэров, управляемых графом Бэдфордом, графом Уорвиком и лордами Сайе и Селе, которые были тесно связаны с богатыми нетитулованными дворянами, такими как Джон Пим, Джон Хэмпден и Оливер Сент-Джон. Объясняя превращение к 1640 году подобного человека с консервативными политическими взглядами в ярого противника монархии, нельзя преувеличивать важность попыток Карла I ввести арминианство в английскую церковь. Арминианство являло собой не только наступление на господствующую фаталистическую теологию, которой придерживалось большинство английских протестантов, в пользу теологии свободы воли. Те, кто, выдвигал эту теорию (главным образом Вильям Лод, архиепископ Кентерберийский с 1633 года), и которых Карл I продвинул к власти в англиканской церкви, также покровительствовали богослужению, казавшемуся многим протестантам столь близким к католицизму, поскольку почти не существовало различий. Они пытались утвердить этот тип литургии в английских церковных приходах, в некоторых случаях сменяя формы богослужения, практиковавшиеся с конца XVI века. Попытки Лода усилить таинственные и церемониальные аспекты в богослужении путем проведения проповедей в особенности рассматривались не менее, как поползновения на реформацию. К тому же, тот факт, что Карл I позволил своей жене Генриетте Марии и иностранным послам в Лондоне придерживаться католической мессы, и то, что сам король принял при дворе папских представителей, дало силу растущему подозрению, что протестантство подвергалось опасности со стороны организованного папского заговора, сконцентрированного при дворе.

К увеличивающимся подозрениям «богобоязненных» также добавлялось опасение того, что некоторые люди, окружающие короля (если не сам Карл I), организовывали наступление не только на протестантство, но на существующую конституцию. Теперь мы можем увидеть силу, вынудившую Карла I и его министров, ввязавшись в главную войну против Франции и Испании в середине 20-х годов, сократить сверхпарламентские источники прибыли, такие как вынужденные займы. Но Карл в эти годы пытался не только увеличить денежную массу чрезвычайными мерами, он также сажал в тюрьму людей, которые отказывались подчиняться его требованиям. Более того, в 30-е годы, хотя в стране был мир, он продолжал пополнять казну различными способами, например, новыми поборами — и это в то время, когда парламент не созывался. В таких условиях, наиболее вероятно, к концу десятилетия опасения пуритан относительно выживания протестантства и парламента стали неразличимы. Они считали, что цели реформации могут быть достигнуты, только, если Карл I вернется к традиционным способам управления, действуя с совета пэров и с регулярным парламентом.

Можно почти не сомневаться в том, что Кромвель разделял эти взгляды в 1640 году, так как многие его действия в первые месяцы Долгого парламента были направлены на продолжение реформации. Среди многих комитетов, в которые он входил, был важный главный комитет религии и комитеты для рассмотрения жалоб против назначения Лейдиана епископом Или и против введения парламентского законопроекта «о запрещении суеверия и идолопоклонства и об улучшении подлинного богослужения»[17]. Именно предложение Кромвеля от 8 сентября 1641 года привело к голосованию Палаты Общин за то, что «проповеди следует читать днем во всех церковных приходах Англии»[18]. Кроме того, до начала гражданской войны его имя часто повторяется при упоминании парламентской кампании против епископов и общего молитвенника. Сэр Эдвард Деринг (впоследствии сожалевший о содеянном) сказал, что представленный в Палату Общин 29 мая набросок законопроекта, отменяющий иерархию английской церкви, включая архиепископов и епископов, «попал в его руки» от сэра Артура Хаселрига, который, в свою очередь, получил его от Генри Вэйна-младшего и от Оливера Кромвеля[19].

Кромвель, возможно, находился вне политической клики, перешедшей в 1640 году в оппозицию королю. Но сделали свое дело связи в прошлом семьи Кромвеля со многими парламентскими критиками короля в начале 40-х годов. Как видно, он имел кровные связи, а также, через женитьбу, с Джоном Хэмпденом и Оливером Сент-Джоном. Замужество его тетки за одним из членов семьи Барингтона дало ему возможность контакта с могущественной клиентурой графа Уорвика в графстве Эссекс. Кроме того, четверо сыновей Кромвеля поступили в школу Фелстеда в Эссексе, директор которой был назначен Уорвиком. В недавнее время предполагалось, что такие связи с некоторыми самыми могущественными людьми Восточной Англии правдоподобно объясняют избрание Кромвеля в 1640 г. от Кембриджа и в Короткий, и в Долгий парламенты[20]. Однако следует подчеркнуть: доказательств того, что Кромвель имел близкие родственные связи с парламентским руководством на этом этапе, не существует. Далее после открытия Долгого парламента в ноябре 1640 года (когда появляется больше сведений о деятельности Кромвеля) не появилось убедительных доказательств тесного сотрудничества Кромвеля с пэрами, например, с Бэдфордом, Уорвиком, Сэйе и Селе из Палаты Лордов и их союзниками в Палате Общин под руководством Джона Пима. Тот факт, что Кромвель иногда играл более выдающуюся роль в работе Палаты Общин, чем можно было ожидать по причине его политической неопытности, позволяет предполагать, что именно семейные связи и религиозные и политические взгляды ввели его в круг этих крупных фигур в Вестминстере. Иначе трудно объяснить, почему именно Кромвель всего через шесть дней после открытия Долгого парламента представил петицию одного из парламентских героев первых дней Долгого парламента — Джона Лилберна против решения, переданного ему Звездной палатой. Многое из того, что он делал в 1640–1641 гг., подтверждает мнение о том, что парламентские лидеры обеих палат поручали ему выполнение некоторых их политических инициатив. 30 декабря 1640 года Кромвель ускорил второе чтение законопроекта о ежегодном созыве парламента, который несколько месяцев спустя стал «Трехлетним актом»; в августе 1641 года он предложил определить Сэйе и Селе и Бэдфорда опекунами принца Уэльского; осенью 1641 года внес предложения о назначении графа Эссекса командующим народным ополчением парламентским указом, а не парламентским законом, требующим согласия короля.

Однако все это не является достаточным основанием, чтобы предположить, что Кромвель, к тому же, был главной фигурой среди противников короля. Начнем с того, что семейные связи — существенная основа для прочных политических союзов. Здравый смысл наводит на мысль, что любовь и привязанность — далеко не единственный вид отношений между членами большой семьи. Помимо предостережения против характеристики Кромвеля как очень значимой фигуры в первые месяцы Долгого парламента, необходимо сказать, что он допустил много политических ошибок, чтобы приобрести доверие парламентского руководства. Импульсивное поведение — последовательная черта карьеры Кромвеля, как будет видно в дальнейшем. Но в первые дни его парламентской работы именно возбудимость и порывистость представляли для него серьезную обузу. Это уже доставило ему неприятности во время спора об уставе Хантингдона в 1630 году, когда он получил от Тайного совета выговор за произнесение «позорных и непристойных речей» против мэра города[21]. До начала гражданской войны его вмешательства в дела Палаты Общин во многих случаях были необдуманны, наивны, приводили к обратным результатам и, должно быть, с тревогой воспринимались парламентскими лидерами. Однажды, в феврале 1641 года, при защите тех (подобных ему), кто нападал на епископское определение сэра Джона Стренгвейса: «если придем к равенству в церкви, мы должны будем, наконец, достигнуть равенства в благосостоянии», гнев Кромвеля заставил его обрушиться на Стренгвейса с яростной речью, за которую ему палата вынесла выговор[22]. Несколько месяцев спустя (хотя источник — сэр Эдвард Хайд, впоследствии один из главных сторонников Карла I, не объективен) было отмечено, что Кромвель действовал с «неприличием и грубостью» и выражался «своевольными и оскорбительными» словами по отношению к лорду Мендевилю (впоследствии граф Манчестер), когда перед комитетом Палаты Общин встал вопрос об осушении болот[23]. Более того, некоторые попытки вмешательства Кромвеля в парламентские дела в то время были в лучшем случае наивны. В феврале 1642 года его предложение о том, что коллегу, члена парламента Джона Мура следует попросить написать опровержение собранию речей сэра Эдварда Деринга, который теперь пытался отмежеваться от своих ранних нападок на епископов, могло только вызвать раздражение у Мура, с которым Кромвель явно заранее не советовался. Можно ясно увидеть наивность Кромвеля в октябре 1641 года, когда он доказывал, что предложение о том, что епископы не должны голосовать в парламенте по законопроекту об исключении их из Палаты Лордов, было только временной мерой, пока законопроект не будет принят. «Кажется, — презрительно писал в своем дневнике сэр Симондс Д’Ивз, — джентльмен не принял во внимание, что если бы мы могли временно не учитывать их (епископов) голоса, до тех пор, пока не будет принят законопроект, посланный нами, они должны бы были навсегда потерять голоса в Палате Лордов»[24].

Инциденты, подобные этому являются ключом к разгадке гораздо более важных характеристик карьеры Кромвеля в этом периоде, чем незначительная роль, которую он занимал среди парламентских противников короля до гражданской войны. Его вспыльчивость и наивность демонстрировали его уверенность в правоте того, что он делал, его абсолютную веру в то, что дело парламента и дело религиозной реформации неразделимы, и его растущее опасение того, что если вскоре не будут приняты меры, дело потерпит неудачу. Это привело его к тому, что он не смог помять необходимость политической игры. Это также стало причиной политических просчетов, таких, как прогноз того, что немногие будут против «Великой ремонстрации» — длинного документа, содержащего парламентские требования к королю. В самом деле, многие консервативно настроенные члены парламента проголосовали против «Великой ремонстрации» и она была принята 22 ноября 1641 г. большинством лишь в одиннадцать голосов. Это вызвало опасение по поводу радикального направления событий, которое Кромвель, очевидно, не разделял. Действительно, события 1640 — 41 гг. укрепили его намерение защищать парламент. Когда в 1641 году парламентские лидеры раскрыли серию заговоров в рядах армии в Северной Англии, Кромвель был среди тех, кто настаивал на обвинении всех, вовлеченных в заговоры, и выступал против их освобождения под залог. Не удивительно поэтому, что когда в августе 1641 года король решил поехать в Шотландию, Кромвель находился среди тех, кто был против визита, опасаясь, что Карл секретно договорится с врагами о парламентском деле. Кроме того, как и многих других, Кромвеля сильно тревожили новости об Ирландском восстании, которые в ноябре 1641 года достигли Лондона. Девять лет спустя ужас того, что он назвал «самой беспримерной и самой варварской резней (независимо от пола и возраста), которая когда-либо случалась в этом мире», не уменьшился[25]. Как и остальные англичане-протестанты он рассматривал Ирландское восстание не как бунт против грубости и притеснений английского правления в Ирландии XVII века, а как нарушение закона, совершенное католиками в качестве первого шага по пути к вторжению в Англию, отмене Реформации и возвращению Англии к католицизму. Кромвель отчаянно противостоял угрозе. В конце 1641 года он настоял на том, чтобы командование армией в Ирландии было поручено Оуэну О’Коннелу, который сделал многое для выявления подробностей восстания, когда оно впервые поднялось; в начале 1642 года Кромвель докладывал в Палате Общин об «опасных словах», произнесенных в Лондоне ирландскими католиками[26], а в апреле 1642 года он заседал во вновь назначенном Совете по ирландским делам. Между апрелем и июлем 1642 года он вложил 2050 фунтов стерлингов в экспедицию, спланированную «авантюристами» и утвержденную актом парламента в марте 1642 года о новом завоевании Ирландии. Возможно, его тревога также увеличилась из-за переписки и связей с убежденными пуританами в провинциях, разделявшими его беспокойство. В начале 1642 года Ричард Симондс из Абергавеню, пуританский священник, служивший школьным учителем у сэра Роберта Харлея, послал Кромвелю, Пиму и Хезелригу петицию, которую Кромвель представил в Палате Общин, о том, что «если некоторые срочные меры не будут приняты (по сопротивлению силе папизма в Монмаутшире), вскоре возникнет такая же огромная опасность, как в Ирландии»[27]. Кроме того, в июле 1642 года сэр Вильям Брертон, которому пришлось стать одним из самых решительных руководителей парламентской войны в северо-западной Англии, писал Кромвелю, предупреждая его о жестокостях, проявленных к пуританским священникам специальными уполномоченными комиссарами Карла I в Чешире.

Преобладает впечатление о Кромвеле того времени как о второстепенном члене парламента, обеспокоенном опасением, возрастающим изо дня в день по мере накопления новостей, что, если вскоре не будут приняты решительные меры, то «дело» о парламентских свободах и религиозной реформации будет похоронено. Сразу после провала попытки военного переворота, предпринятой королем, в результате чего он не смог арестовать Джона Пима, Артура Хезелрига, Дензила Холлиса, Вильяма Строуда, Джона Хэмпдена и лорда Мэндевиля (которые, как он считал, возглавляли оппозицию), Кромвель присоединился к тем, кто настаивал на решительных мерах. Десять дней спустя он внес предложение о назначении парламентского комитета для принятия военных мер против угрозы, идущей, как он опасался, от католиков и сочувствующих им. Его не назначили членом так называемого Комитета народного ополчения, которому было дано это задание, но несмотря на свое рядовое положение в парламенте он убедил всех в необходимости решительных военных действий. 28 мая он призвал захватить седла у находящейся в Лондоне компании, производящей амуницию, оружие и седла, когда они будут перевозить их королю в Йорк, и собрать добровольцев для похода в Ирландию. Четыре дня спустя, 1 июня он предложил послать два корабля охранять устье реки Тайн, чтобы предотвратить иностранную помощь королю на севере.

Особенно раскрывает силу убеждения Кромвеля в необходимости военных действий его решение уехать из Лондона, возможно, около 10 августа в Кембридж для организации местного сопротивления тем, кто поддерживал короля. Со своим зятем Валентином Валтоном и небольшим отрядом солдат он захватил склад оружия и боеприпасов в Кембриджском замке, а также перехватил вооруженный эскорт, перевозивший деньги и столовое серебро из университета в Кзмбридже к королю в Йорк. Гражданская война официально еще не началась (король не поднимал флага в Нотингеме до 22 августа) и трудно преувеличить степень, в какой Кромвель подвергался риску обвинения в воровстве и измене, что можно было бы хорошо подстроить, если бы восстание против короля потерпело неудачу. Примечательно, что накануне войны Кромвель не разделял сомнений в правильности или неправильности сопротивления королю, свойственных многим его современникам, проявлявшим нерешительность. Через неделю после официального начала войны он собрал кавалерийский эскадрон в Хантингдоне вместе со своим зятем Джоном Десборо в качестве квартирмейстера и после недолгого пребывания в Вестминстере уехал вместе со своим отрядом из восьмидесяти человек, чтобы присоединиться к главной парламентской действующей армии под руководством графа Эссекса в кампании, ознаменованной нерешительной битвой в Эджхилле 23 октября 1642 года.

Несмотря на множество неизвестных фактов о ранней военной карьере Кромвеля мы можем предположить, что с началом гражданской войны он так отдался борьбе против короля, как ни один человек во всей Англии. Но больше всего его интересовала защита парламента. Когда впоследствии он сказал: «религия не являлась чем-либо впервые оспариваемым», он имел в виду, что достижение религиозной свободы не было главной причиной, заставлявшей его сражаться за парламент в начале войны[28]. В сентябре 1644 года он писал: «Я признаю, что никогда не смогу быть удовлетворен тем, что касается законности этой войны, но я уполномочен парламентом сохранить его права и в этом деле, надеюсь, могу похвалить себя как честного и прямого человека»[29]. Он считал, что если будут обеспечены парламентские свободы, то из этого неизбежно вытекут религиозные свободы внутри национальной церкви. Гражданская война, как бы то ни было, укрепила решительность Кромвеля продолжать борьбу за достижение этих целей. Но то, что произошло во время войны, впервые заставило его сомневаться, что сохранение парламентских свобод автоматически обеспечит углубление церковной реформации. В ходе войны Кромвель сделал вывод, что дело, за которое он борется, не так ясно определено, как он думал, когда устраивал засаду королевскому эскорту, выезжающему из Кембриджа по Большой Северной дороге в августе 1642 года.

Глава 2

КРОМВЕЛЬ И ГРАЖДАНСКАЯ ВОЙНА

(1642–1646)

Гражданская война сформировала Кромвеля как политика в двух главных на-правлениях. Во-первых, она укрепила веру, которую он уже принял к 1642 году, что война была справедливой и что он и противники короля имели поддержку Бога. Даже учитывая, что до сражения при Марстон-Море 2 июля 1644 года его военная деятельность, как мы увидим дальше, не заслуживала той чрезмерной похвалы, которая часто звучала, Кромвель помог предотвратить полный переход Восточной Англии в руки роялистов. Он объяснил этот небольшой успех очевидным проявлением божьего благословения. Кроме того, особенно после сражения при Марстон-Море, он в своей самоуверенности превзошел не только других, но даже самого себя, утверждая, что он и его армия несли определенную божественную миссию — выиграть войну и завершить религиозную реформацию. Таким образом, один главный эффект гражданской войны для Кромвеля вылился в укрепление его уверенности в себе, а также в возросшую репутацию как в армии, так и за ее пределами. Это дало ему возможность играть впредь более важную политическую роль, чем раньше. В начале гражданской войны Кромвель на политической арене ничего из себя не представлял; в течение двух лет войны он превратился в того, кто, по словам Балстрода Уайтлока, «начал выходить в мир»[30].

Вторым следствием гражданской войны было разрушение политической невинности Кромвеля. В ходе войны он сделал вывод, что не все его военные союзники искренне разделяли его желание вести войну или его надежды на завершение церковной реформации после победы над королем. Помимо роялистских войск, он видел все больше врагов «внутри» парламентского союза. Чувство потрясения и разочарованности, которое он ощутил при этом открытии, заставило его отказаться от наивного убеждения, что достаточно было только результативно вести войну в защиту парламентских свобод. Вместо этого он пришел к заключению, что если нужно, чтобы после войны произошла религиозная реформация, необходимо сражаться как на поле боя, так и на политической арене. Опыт, приобретенный Кромвелем на войне, придал ему самоуверенность, необходимую для борьбы с роялистами на поле боя, а также знание того, что следует использовать свою новую политическую репутацию, чтобы победить «врагов внутри» парламентского дела в Вестминстере. «Религия (т. е. религиозная свобода) не являлась чем-то впервые оспариваемым», но, согласно Кромвелю, во время гражданской войны «Бог в конце концов привел ее к такому исходу»[31].

Кажется, Кромвелю не придавали выдающейся военной роли до начала января 1643 года, когда его произвели в полковники, откомандировав из армии графа Эссекса в Восточную Англию для поддержки лорда Грея графа Уоркского, главы недавно организованной Восточной ассоциации, которая первоначально состояла из графств Норфолк, Суффолк, Эссекс, Кембриджшир и Хертфордшир и являлась одной из ассоциаций графств, организованных парламентом в первую зиму войны в попытке сохранить региональное сотрудничество в военных действиях. Роль Кромвеля в Восточной ассоциации значительно возросла, когда в апреле 1643 года лорд Грей граф Уорк ушел с 5000 конных и пеших людей, чтобы присоединиться к армии Эссекса в долине Темзы, переложив большую часть ответственности за защиту Восточной ассоциации на Кромвеля. Перед ним стояла двуединая задача: подавить оппозицию и организовать поддержку парламенту в графствах, входивших в ассоциацию, и защищать территориальную целостность региона от наступлений роялистов, ведущихся из-за границ ассоциации и организованных местными гарнизонами (самые мощные в Ньюарке в Линкольншире) и главной королевской армией под руководством графа Ньюкасла, которая медленно продвигалась на юг через Йоркшир по направлению к северным границам Восточной ассоциации.

Кромвель имел некоторый успех в решении обеих этих задач. Он энергично приступил к работе вместе с еще несколькими боевыми активистами, стараясь развеять распространенное настроение в восточных графствах, которое колебалось от безразличия и виляния до открытого роялизма. На своем пути из Лондона в Кембридж в январе 1643 года он арестовал шерифа Хертфордшира как предполагаемого роялиста и предотвратил пропаганду королевской комиссии по порядку, уполномоченной пополнять войска от имени короля. Кроме того, когда он приехал в Кембридж, он работал там с парламентским комитетом, пытаясь собрать деньги от соединенных графств и инициировав движение за сотрудничество между графствами на собрании представителей Суффолка, Кембриджшира, Норфолка и Эссекса, которое проводилось в Бари Сент-Эдмондсе 4 февраля. Затем в марте он и его войска, продвигавшиеся через Норфолк, Норвич, Лауестофт и Кингз-Линн, запугивая и арестовывая как роялистов и папистов тех, кто отказывался сотрудничать с парламентом. Многие из них, как и дворяне, сопротивлявшиеся войскам Восточной ассоциации в Кингз-Линн в августе 1643 года, возможно, были просто нейтральными гражданами. Но для Кромвеля, опасавшегося (как он сказал в письме от 26 января 1643 года), что «паписты в Норфолке озабочены сейчас проблемой восстания»[32], различие между роялистами и нейтральными гражданами не являлось чем-то значащим. Иногда он использовал очень суровые меры для сохранения парламентского контроля. Его назначение военным правителем Или в июле 1643 года (после поднятого там в мае роялистского восстания) было частью плана устрашения, предполагавшего установление гарнизонов в ключевых городах Восточной Англии; это имело некоторый успех в укреплении парламентской власти.

Кромвель также добился определенного успеха в обустройстве северной границы Восточной ассоциации на реке Нин против сильного роялистского гарнизона Ньюарка. Здесь он получил первый зарегистрированный опыт военной осады в аббатстве Кроуленд, около Питерборо (25–28 апреля 1643 года), что было частью его попытки изгнать вооруженных роялистов из центральной части Восточной ассоциации. В течение года Кромвель также проявил активность на поле боя, поддерживая парламентского командующего в Линкольншире сэра Фрэнсиса Уиллогби графа Пархемского, так как главная королевская армия, находящаяся под Ньюкаслом, продвинулась на юг из Йоркшира, угрожая северной границе графств Восточной ассоциации. 24 июля Кромвель захватил Берлей-Хауз около Стэмфорда в Линкольншире и провел удачные схватки с роялистскими войсками в Грентхеме (май), Гейнсборо (июль) и Уинсби (октябрь), а также отчаянно дерзкую акцию против арьергарда главной армии Ньюкасла.

Ни одна из побед Кромвеля в 1643 году не имела особого значения в обширном контексте гражданской войны. Это были скорее стычки, чем полномасштабные сражения; в лучшем случае они замедлили движение армии Ньюкасла на юг. Но несмотря на ограниченность его военных успехов ими воспользовались лондонские парламентские газеты, такие как «Парламент скаут», широко распропагандировав их перед опасением близкой победы роялистов и делая, таким образом, вклад в создание имиджа, который впоследствии будет дорисован историками, изображающими Кромвеля как спасителя парламента. Важно воспринимать этот образ критически. В этой и следующих главах будет показано, что военная карьера Кромвеля в течение 1643 года и позднее никоим образом не была безоговорочным успехом.

Однако у Кромвеля как полководца уже в то время обнаружились черты, которые имеют обоснованные доказательства с 1643 года и которые (если не все они уникальны), по крайней мере, необычны для офицеров обеих сторон в гражданской войне. Выделяются четыре из них. Во-первых, Кромвель был очень близок к подчиненным. Это основывалось на сочетании строгой военной дисциплины с постоянной заботой о них. С самого начала газеты подчеркивали строгость Кромвеля по отношению к дезертирам и недисциплинированным солдатам. В мае 1643 года «Спешиэл пассаджес» дал сообщение, что в полку Кромвеля «ни один человек не присягал, но получает свои 12 пенсов; если он пьян, его отправляют под арест или хуже; если один называет другого «круглоголовым», его увольняют; все обстоит так, что в деревнях, куда они приходят, прыгают от радости и присоединяются к ним. Как было бы хорошо, если бы все войска были дисциплинированы таким образом»[33]. Кромвель поддерживал своих солдат, когда им плохо платили (как мы увидим) или когда он считал, что с ними обошлись несправедливо, как в сентябре 1643 года, когда один из его офицеров, капитан Марджери, был без должной причины обвинен в изъятии у граждан лошадей.

Во-вторых, современники соглашаются, что Кромвель всегда добивался высочайшей степени дисциплины боя. В отличие от многих других кавалерийских командиров, он отправлял свою кавалерию в бой в тесном, плотном строю, а прорвавшись сквозь ряды противника, не позволял своим людям преследовать отступающих ради грабежа; вместо этого он перегруппировывал свои подразделения для атаки еще сопротивляющегося противника с тыла. В незначительной стычке в Гейнсборо в июле 1643 года Кромвель успешно применил этот маневр, который он повторит в последующих битвах, добиваясь важнейшего результата.

В-третьих, так как большинство людей он набрал в 1643 году (в течение года после начала войны число добровольцев под его командованием увеличилось от одного кавалерийского эскадрона до десяти, примерно по 80 человек в каждом), он «воспитывал их так, чтобы они испытывали страх перед Богом, и совестил их за неприглядные поступки»[34]. Много раз в 164.3 году он хвастался религиозными качествами своих солдат. «У меня прелестная компания, — писал он Оливеру Сент-Джону 11 сентября, — они не анабаптисты, они честные здравомыслящие христиане, они хотят, чтобы к ним относились как к людям»[35]. «Они (хотя некоторые презренно называют их анабаптистами) честные люди, которые боятся Бога», — писал он сэру Фрэнсису Баррингтону месяц спустя[36]. Кромвель не был единственным командующим в гражданской войне, кто отдавал предпочтение лишь верующим солдатам. Граф Манчестер, который вскоре стал его начальником в армии Восточной ассоциации, одно время рекрутировал в свою армию «честных людей, хотя их суждения не совпадают с моими»[37]. Однако он совершил коренное отступление от обычной практики продвижения людей по службе, главным образом, вследствие их социального положения, и несомненно угрожал существующему социальному порядку. Однако Кромвель не обращал на это внимания. Часто цитируемое утверждение в письме Кромвеля к Парламентскому комитету графств в Суффолк от 29 августа 1643 года, кажется, предполагает противное: «Я предпочитаю простого непритязательного капитана, который знает, за что он сражается, и которому нравится это, чем того, кого вы называете джентльменом, и ничего больше». При этом Кромвель добавил то, что цитируется не так часто и что выявляет его переменчивость в этом отношении: «Я уважаю джентльмена, и это действительно так»[38]. Дворянское происхождение не было препятствием для продвижения в его полку (многие из офицеров в нем были дворянами), но религиозные убеждения его офицеров были так же важны для него, как и благородное происхождение.

С самого начала его военной карьеры Кромвель объяснял свои победы божьей помощью. В мае 1643 года даже незначительную схватку в Грэнтхеме он рассматривал как «славную победу», одержанную благодаря «божьему провидению», и даже был убежден, что победы, достигнутые другими командирами, например, сэром Томасом Ферфаксом в Уокфилде (также в мае), являлись «великой милостью Бога»[39]. Когда Кромвель впервые вышел на поле боя против роялистов, он уже был самоуверенным командиром, чьи войсковые части более, чем основные войска гражданской войны, характеризовала дисциплина и ревностная преданность делу парламента. Позже эти черты помогут ему преодолеть неопытность и одержать замечательные военные победы. Однако судя по событиям 1643 года, не только эти качества были гарантией победы на поле боя.

На самом деле, вера Кромвеля в поддержку со стороны Бога подвергалась суровым испытаниям в 1643 году. В течение этого года его все больше удручали его собственные неудачи, как и неудачи других командиров парламентских войск. Успех ограничивался победами на территории Восточной ассоциации. Всякий раз как он старался провести какую-нибудь значительную операцию во взаимодействии с другими региональными парламентскими силами, его попытки неизменно проваливались. В начале мая 1643 г., например, главные парламентские силы на востоке Мидленда под руководством лорда Грэя, графа Гроуби, и сэра Джона Гелла, Линкольнширские парламентские полки под руководством Уиллогби и войска Кромвеля не смогли (несмотря на приказы графа Эссекса) объединиться, чтобы предотвратить отправление колонны с боеприпасами от королевы Генриетты Марии на юг в Оксфорд (Генриетта Мария высадилась с иностранными войсками, запасом денег и оружия в Бридлингтоне в начале года).

Кромвель рассердился на лорда Грэя за то, что тот не смог встретить его в Стэмфорде «согласно нашему соглашению, тревожась, что Лейкестер подвергается опасности со стороны (роялистских) войск Гастингса и некоторых других войск, идущих по этому пути. Поверьте, по моему мнению, было бы лучше, если бы это был не Лейкестер, так как там мы не сможем немедленно завершить общее дело»[40].

Но на что Кромвель не был способен, так это снять с себя вину за то, что они не смогли завершить совместную акцию. Когда региональные командиры (включая сэра Джона Хогема и Майлса Корбета, а также Грэя, Гелла и Кромвеля) наконец встретились в Ноттингеме в конце мая — начале июня 1643 года, их объединенные силы оставались в состоянии паралича в течении двух недель. 2 июня Кромвель и его товарищи — командиры написали Ферфаксу, объясняя причины провала выступления против огромной армии Ньюкасла, и лучшее оправдание, которое они смогли придумать, было бесстыдно лживым: «у них имелись несомненные сведения об армии лорда Ньюкасла как о слабой и неорганизованной»[41]. Настоящими причинами их бездействия были внутренние перебранки (Хотема вскоре арестовали за предательство парламентского дела) и вопиющие финансовые беззакония. Парламентские войска все еще полагались на местные денежные взносы; конечно, этого было недостаточно. В результате, когда Кромвель обратился к мэру Колчестера из Ноттингема с просьбой о пересылке ему денег, его пехота и драгунские полки были «готовы к мятежу»[42] и ему пришлось занимать деньги у торговцев в городе, чтобы предотвратить бунт. Не удивительно поэтому, что еще одна роялистская колонна, руководимая самой королевой, прошла из Йоркшира в Оксфорд невредимой. Более того, позже, в июле, Кромвель не смог выполнить указаний Эссекса, а именно, встретить его в Мидлендсе (в Стоун Стратфорде), чтобы помочь ему в защите Оксфорда.

К лету 1643 года Кромвель был не в состоянии обеспечить военную поддержку где бы то ни было. Его положение было таким же тяжелым, как и многих других парламентских командиров. Почти в это же время западная парламентская армия под управлением сэра Вильяма Уоллера потерпела ряд поражений от сэра Ральфа Хоптона и принца Руперта в Вест-Кантри, а армия графа Эссекса находилась в безвыходном положении, окруженная роялистскими войсками в долине Темзы вблизи Оксфорда. Сам Кромвель столкнулся с главной угрозой от армии графа Ньюкасла, которая намеревалась вторгнуться в сердцевину Восточной ассоциации, и 28 июля несмотря на успешную кавалерийскую атаку Кромвеля захватила Гэйнсборо у Уиллогби, и к середине августа весь Линкольншир находился под контролем Ньюкасла. Письма Кромвеля того времени, напряженные и настоятельные, граничат с паникой. «Посмотрите, — писал он комитету в Кэмбриджшире 6 августа 1643 года, — как печально обстоят ваши дела. Больше нет времени для споров, нужно немедленно делать все возможное. Возьмитесь за дело… соберите столько добровольцев, сколько сможете, поторопите ваших лошадей». «Лорд Ньюкасл ворвется в ваше расположение, — говорил он помощникам Эссекса, наглядно поясняя это и жестоко критикуя их за роспуск армии. — Разве это способ спасения королевства?»[43].

Ясно, что для Кромвеля ответ был отрицательным, и, возможно, он уже искал политическое разрешение проблемы нехватки денег и местного патриотизма, которые выливались в гибельное состояние парламентской армии того времени. Однако не существует прямого доказательства, что Кромвель сотрудничал с теми, кто в начале августа в Вестминстере протолкнул через парламент указы, которые начали реорганизовывать Восточную ассоциацию, назначив графа Манчестера генерал-майором и уполномочив его и парламентские комитеты ассоциации призвать на военную службу 20000 человек. Не существовало и каких-либо признаков того, что эти меры оказали влияние на ход войны в Восточной Англии. Действительно, письма Кромвеля в течение следующих трех месяцев, как бы то ни было, стали еще более паническими. «Войско (Манчестера) погибнет, если чем-нибудь не помочь, — писал он Оливеру Сент-Джону 11 сентября. — Плохие советы и слабые действия уничтожили все. Извещайте сразу же или приезжайте, или все будет потеряно, если не поможет Бог»[44]. Кроме того, он стал более подавленным: «он плакал, — писал дворянин из Эссекса, докладывая о первой встрече Кромвеля с Ферфаксом в сентябре, — когда приехал в Бостон и узнал, что для него нет денег из Эссекса и других графств»[45]. К концу года вновь сообщалось, что войска Кромвеля (как и весной) были на краю мятежа.

Отчаянная ситуация принудила Кромвеля и его начальника Манчестера покинуть фронт и уехать в Лондон (Кромвель находился там с 18 января до середины февраля 1644 года) для разработки политического решения военной проблемы. Однако в Вестминстере они увидели, что не все сочувствуют их положению. К этому периоду обнаружились глубокие разногласия между парламентариями по поводу дальнейшего ведения войны. Консервативная «мирная группа» членов парламента, в которой главным был Дензил Холлес, потеряла все надежды, которые она, возможно, имела в 1642 году, на одержание решающей военной победы, и теперь она настаивала на срочном заключении мирного договора с королем и в то же время на оборонительной военной стратегии. Однако в Вестминстере были члены парламента (называемые историками «военной группой» или «средней группой»), которые сохраняли первоначальное убеждение в том, что королю надо нанести военное поражение перед тем, как важные мирные переговоры смогут начаться. Джон Пим, который в 1643 году провел в парламенте новое военное налогообложение, административную реорганизацию и союз с шотландцами, к этому времени умер. Но его дело в Палате Общин перенял Оливер Сент-Джон, работавший с группой пэров, включая лордов Сэйе и Селе и Бартона, с которыми Кромвель свободно общался до войны. Следовательно, было естественно то, что в 1644 году Кромвель возобновил эти связи ради обеспечения парламентских мер, могущих усилить восточную армию. Однако Кромвель теперь играл более важную роль, чем в 1641–1642 гг., и действовал более предусмотрительно в успешной кампании, обеспечившей для Манчестера больше денег и лучший контроль над местными командирами в Восточной Англии. 17 января он ускорил в Палате Общин принятие указа, увеличивающего на 50 % ежемесячное обложение, взимаемое с определенных графств ассоциации, и ставящего финансы под контроль центрального комитета под председательством Манчестера в Кембридже. 22 января Кромвель произнес уничижительную речь в Палате Общин, нападая на Уиллогби как на неспособного генерала и его «распущенных и богохульных командующих»[46]. В отличие от вмешательств Кромвеля в работу парламента до войны, теперь для своих выступлений он умело подбирал время, чтобы оно совпадало с координированной политической кампанией, руководимой старшими парламентскими союзниками Кромвеля, что означало его уверенное политическое чутье, а также более тесную близость к политическим событиям, чем когда-либо. Повышение Кромвеля в должности до генерал-лейтенанта Восточной ассоциации, вторым командующим после Манчестера, и назначение в недавно организованный комитет обоих королевств в Вестминстере в феврале подтвердило его новый, более важный военный и политический статус среди парламентских противников короля накануне его первой крупной военной победы.

Оценка победы Кромвеля при Марстон-Море 2 июля 1644 года как «великой победы… примера которой не было с начала этой войны», является правильной[47]. Но это сражение не было поворотным пунктом в истории Английской гражданской войны, после которой победа парламентской армии стала неизбежной. Современников очень удивило бы такое предположение. Сразу же после победы при Марстон-Море английские парламентарии и шотландские союзники, которые официально присоединились к войне против короля предыдущей осенью после заключения договора с парламентариями (известного как Торжественная Лига и Ковенант), пребывали в эйфории. Но это настроение быстро изменилось в течение следующих нескольких месяцев, так как две главные парламентские армии перенесли суровые испытания. Армия Эссекса была разгромлена в Корнуолле в августе, а армия Манчестера (как будет видно) неудачно выступила против армии короля в Беркшире осенью. Однако сражение при Марстон-Море стало переломной чертой в карьере Кромвеля в двух отношениях.

Во-первых, Кромвель уверился в том, что он и его кавалерия выиграли сражение и что его союзники Ферфакс, Манчестер, Левен и шотландцы играли относительно незначительную (в лучшем случае) роль в достижении победы. Это мнение подтверждено и недавними оценками военных историков[48]. Точно установлено, что это был первый опыт Кромвеля как главнокомандующего в полномасштабном сражении; его управление кавалерийскими войсками было тесным и строгим (повторяя в большем масштабе тактику, которую он использовал в сражении при Гэйнсборо в предыдущем году). «Мы ни разу не атаковали, но разбили врага наголову. Левый фланг, которым я командовал, состоящий из нашей кавалерии и спасший немногих шотландцев в нашем тылу, поразил всю кавалерию принца», — хвастался он в чем-то справедливо, так как способность его кавалерии перегруппироваться после первой атаки дала ему возможность броситься на спасение кавалерии сэра Томаса Ферфакса и соединиться с пехотными полками армии Восточной ассоциации под командованием генерал-майора Лоуренса Кроуфорда, чтобы одержать победу над принцем Рупертом и графом Ньюкаслом, тогда как его начальники Манчестер и Левен сбежали с поля боя. Неудивительно, что ключевая роль в победе придала ему гораздо больше уверенности, чем когда-либо, и утвердила в убеждении, что его действия и дело, за которое он сражался, имели божественное предопределение. «Англия и церковь действительно пользовались великой благосклонностью Господа… Бог сделал их жнивьем для нашего меча»[49]. Кромвель завоевал огромное уважение в глазах современников. Неудивительно, что политические союзники Кромвеля в Вестминстере вторили его объяснению случившегося.

Брошюра «Vindiciae Veritatis», опубликованная в 1654 году и, возможно, написанная в 1646 году лордом Сэйе и Селе, утверждала языком Кромвеля: «Назначение Кромвеля как орудия, посланного Богом, чтобы повернуть события, выиграть день и вырвать победу из рук врага, угодно Богу. Все это были деяния Бога». Авторитет Кромвеля необычайно возрос после Марстон-Мора. Газета «Пефект Дьюрнел» от 18 марта 1645 пишет о нем как об «одном из Спасителей (как ему было предназначено Богом) этого Израиля»[50]. Теперь уже многие стали видеть в нем человека, несущего божественную миссию спасения английского народа, как Моисей — миссию спасения израильтян от угнетения Египтом.

Марстон-Мор не только поднял военную и политическую репутацию Кромвеля, он также помог ему увидеть, что не все в парламентском лагере разделяли его преданность делу религиозной свободы. Нет основания считать, что у него были какие-либо подозрения на этот счет до осады Йорка в мае и июне 1644 года. Когда в начале года Кромвель узнал, что Лоуренс Кроуфорд — его коллега в армии Восточной ассоциации наказал двух человек за их религиозные убеждения, он попросил его быть более терпимым, даже если человек станет анабаптистом. Он писал Кроуфорду: «Разве это делает его неспособным служить обществу?.. Сэр, государство при выборе людей для службы не учитывает их мнения; его удовлетворит, если они готовы верно служить»[51]. Эти взгляды Кромвель разделял с графом Манчестером, который при формировании армии «Нового образца» в Восточной ассоциации осенью 1643 года отбирал, как было видно, «многих честных людей, хотя их суждения не совпадают с моими». Джон Лилберн был одним из тех, кого привлек такой либерализм, и позже он сказал, что покинул армию Эссекса, чтобы присоединиться к войскам Восточной ассоциации под управлением «моих двух любимых тогда» Манчестера и Кромвеля. До Марстон-Мора Манчестер был не против принятия в свою армию индепендентов, в то же время Кромвель поддерживал пресвитериан, как и полковник Эдвард Кинг, чье продвижение по службе до командующего войсками Восточной ассоциации в Линкольншире он обеспечил. Кроме того, сам Кромвель назначил, по крайней мере, тринадцать шотландских пресвитерианских офицеров в своей армии и принял Пресвитерианский Ковенант в феврале 1644 года.

[17] Abbott, vol. I, p. 124.

[18] Abbott, vol. I, p. 136.

[19] Abbott, vol. I, p. 128.

[20] Morrill, «The making of Oliver Cromwell», in Morrill, Cromwell, pp. 43 -5.

[21] Abbott, vol. I, p. 69.

[22] Abbott, vol. I, p. 123.

[23] Abbott, vol. I, p. 132.

[24] W.H.Coates (ed.), The Journal of Sir Simonds D’Ewes from the First Recess of the Long Parliament to the Withdrawal of the King from London (Yale University Press, 1942), p. 40.

[25] Abbott, vol. II, p. 198.

[26] V.F. Snow and A.S. Young (eds), The Private Journals of the Long Parliament, 7 March — 1 June 1642 (Yale University Press, 1987), p. 8.

[27] Ibid., p. 104.

[28] Abbott, vol. III, p. 586 (speech of 22 January 1655).

[29] Abbott, vol. I, p. 292 (letter of 5 September 1644).

[30] Bulstrode Whitelockc, Memorials of the English Affairs (Oxford, 1852, 4 vols) vol. I, p. 209.

[31] Abbott, vol. III, p. 586.

[32] Abbott, vol. I, p. 211.

[33] Abbott, vol. I, p. 231.

[34] Abbott, vol. IV, p. 471 (speech of 13 April 1657).

[35] Abbott, vol. t, p. 258.

[36] Abbott, vol. I, p. 264.

[37] Letter from the Earl of Manchester to the House of Lords (Camden Miscellany, vol. 8, 1853), item 5.

[38] Abbott, vol. I, p. 256.

[39] Abbott, vol. I, pp. 230, 231.

[40] Abbott, vol. I, p. 228.

[41] Abbott, vol. I, p. 234.

[42] Abbott, vol. I, p. 232.

[43] Abbott, vol. I, p. 251.

[44] Abbott, vol. I, p. 259.

[45] Abbott, vol. I, p. 260.

[46] Abbott, vol. I, p. 272.

[47] Abbott, vol. I, p. 287.

[48] P. Newman, The Battle of Marston Moor (Chichester, 1981), p. 103; A. Woolrych, «Cromwell as a soldier», in Morrill, Cromwell, pp. 100 — 1.

[49] Abbott, vol. I, p. 287.

[50] Quoted in C.H. Firth, «The raising of the Ironsides», Transactions of the Royal Historical Society, new scries, vol. 13, 1899, pp. 61 — 2. См. стр. 113–114, 143, 152 о важной роли библейской истории Моисея и евреев в размышлениях Кромвеля в 1650 г.

[51] Abbott, vol. I, p. 278.