Оливер Кромвель: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Кроме того, почти через месяц он узнал о событии, которое оказало главное влияние на выдвижение Кромвелем провидения на передний план и которое убедило его, что религиозное дело подвергалось угрозе за границей так же, как и внутри страны, и необходимо было сопротивляться этому решительной акцией. В начале мая 1655 года в Лондон пришли известия о резне, устроенной войсками их католического сюзерена герцога Савойского, около 200–300 протестантов, известных как вальденсы, которые жили в примыкающих изолированных долинах Альп в Пьемонте западнее Турина. Это было ужасным ударом для Кромвеля и его единомышленников в религии, сравнимым, например, с тем, что чувствовали английские протестанты времен Елизаветы, когда они узнали в день Св. Варфоломея о резне французских протестантов-гугенотов, устроенной католиками в Париже в 1572 году. Сонет Мильтона требует отмщения и служит типичным примером реакции религиозных людей в Англии в 1655 году на события в северной Италии[240]:

Однако другие призывали не только Бога, но и Кромвеля спасать протестантское дело. «Глаза всего христианского мира были обращены на его Высочество, — писал Жан-Батист Струппе, служитель французской протестантской конгрегации в Лондоне, — и все добрые люди надеялись, что он отомстит, или, «скорее всего, Бог отомстит его рукой, такому адскому варварству… Бог наделил его огромной властью для его (Бога) прославления»[241]. Письма Кромвеля в иностранные государства в то время отражают его чувство возмущения тем, что случилось. В конце мая он и Совет отменили 14 июля как национальный день поста и смирения, когда был устроен общественный сбор денег в помощь вальденским протестантам. Сам Кромвель дал 2000 фунтов стерлингов, и полная сумма достигла 38232 фунтов стерлингов.

Удар для Кромвеля от этих событий усилила тесная связь между ними и тем, что случилось в Ирландии в 1641 году. Отчет, полученный им от г-на Леджера, пастора в Женеве, в июне 1655 года, мог бы стать прекрасным, сделанным протестантами описанием ирландской «резни» за 14 лет до этого, которая (как было видно) была таким ужасным ударом для Кромвеля: «Те изверги распарывали животы беременных женщин и накалывали младенцев на острие своих алебард и (что) они поносили разных людей… чтобы они сменили религию»[242]. Кроме того, связь между двумя событиями не оставляла сомнений, благодаря корреспондентам Кромвеля, которые сообщали о пребывании ирландских солдат в армии герцога Савойского, совершавшей зверства. Одно из сообщений написано, чтобы вновь разбудить в Кромвеле (если это было необходимо) чувство опасности и необходимости действовать безотлагательно, которое он испытывал в 1641 году. Пусть свежая кровь ирландцев стоит перед вашими глазами, и пусть предательские крики звучат в ваших ушах…»[243].

Растущее убеждение Кромвеля в том, что религиозное дело подвергалось нападкам в Англии и за границей, а также тот факт, что путь конституционной порядочности был закрыт, помогает объяснить отсутствие угрызений совести в делах с теми, кто подвергал сомнению законность его правления, что является характерной чертой первых месяцев 1655 года. До начала эксперимента с генерал-майорами в конце лета ряд взаимосвязанных действий правительства протектората поясняет этот период железного правления Кромвеля. Первым является случай с Джорджем Кони, который в начале мая предстал перед Судом верхней скамьи (так в 1649 году назывался Суд королевской скамьи). В ноябре предыдущего года Кони был арестован за отказ платить таможенные пошлины за импортируемый им шелк, он силой препятствовал таможенным чиновникам в захвате его имущества, за которое был оштрафован. Когда Кони отказался платить штраф, он был арестован, и его адвокаты полностью основывали свое дело в его интересах, исходя из того, что законы, «регулирующие сборы таможенных пошлин, не имели силы после того, как их не одобрил парламент», и, таким образом, эффективно нападая на «Орудие управления». 12 мая Совет ответил на это, арестовав адвокатов Кони за то, что они имели наглость подвергнуть сомнению прерогативу протектората, и их освободили только после того, как они отказались от дела. Кроме того, в проявлении авторитарной власти, перекликающейся с пренебрежением законом Карла I в деле «пяти рыцарей» в 1627 году, на следующей неделе председатель отделения королевской скамьи Высокого суда Ролл отчитывался перед Советом за разрешения продолжения дела и под его давлением ушел в отставку. Другие верховные судьи уже были изведены такими же — способами, как и Ролл, когда они бросали законный вызов устройству протектората. В апреле 1655 года были уволены двое судей за то, что опрометчиво поставили под сомнение указ, выпущенный протекторатом и Советом до собрания парламента в 1654 году; и когда двое из трех специальных уполномоченных по государственной печати, Балстроуд Уайтлок и Томас Уидрингтон, отказались исполнять указ 1654 года о реформировании суда лорда-канцлера, протектор и Совет подвергли этих двух людей огромному давлению за то, что они оспаривали «Орудие управления», принудив их уйти в отставку 6 июня.

Подобно этому в июле 1655 года сэр Питер Вентуорс, республиканец из Уорвикшира, также был вызван в Совет за отказ от уплаты налогов на том основании, что это было нарушением «Орудия управления», и за то, что он убеждал шерифа Ковентри арестовать местного уполномоченного по обложениям. Вентуорса до того запугали, что он отказался от сопротивления. Дополнительную силу этим проявлениям своеволия Кромвеля придали шаги, предпринятые в силу указа протектората в августе и октябре 1655 года по усилению контроля за прессой, но не предписанием новых мер, а назначением цензорского комитета из трех человек, чтобы ввести в действие существующие правила и следить, чтобы никто не печатал «новости… кроме дозволенных нами или нашим Советом или, кроме того, разрешенных теми, кто назначен для этого»[244]. В течение месяца после первого указа все официальные и неофициальные новости были вытеснены из «Меркуриус политикус» и «Паблик интеллидженсер», которые выпускались по четвергам и понедельникам и являлись правительственными газетами.

Было бы заманчиво (но неправильно) доказывать, что назначение одиннадцати генерал-майоров в конце лета 1655 года, чтобы контролировать управление английскими провинциями, логично в свете предпочтений, которые Кромвель в то время отдавал авторитарным методам, чтобы навязать религиозную реформацию в стране с помощью силы. Прежде всего, мотивы Кромвеля при поддержке назначения генерал-майоров запутанны.

Даже на пике своего авторитарного правления он все же помнил о необходимости получить поддержку его режима от мелкопоместного дворянства. В феврале он и Совет сократили всеобщее ежемесячное обложение с 90000 до 60000 фунтов стерлингов, как этого требовал парламент до своего роспуска. Кроме того (в апреле и мае), начались дискуссии в Совете, из которых вышел опыт с генерал-майорами, в ходе которого пытались уменьшить удельный вес армии и сменить ее местными народными ополчениями, возможно, по крайней мере, с одним наблюдателем, необходимым для обеспечения поддержки режима мелкопоместным дворянством. Ключевые позиции должны были быть отданы генерал-майорам, назначенным из центра, религиозным людям, чтобы гарантировать, что военный контроль не выскользнет из рук Кромвеля и Совета, но генерал-майоры должны были работать с местными уполномоченными. Кроме того, введение штата генерал-майоров усложняло то, что Кромвель не был ни в коем случае единственным человеком, принимающим участие в их назначении. Как было сказано, влияние Совета на принятие политических решений протекторатом только теперь в должной мере осознается, и Кромвеля можно понять, когда позже он объявил, что главная инициатива при назначении генерал-майоров исходила от военного мнения Совета под руководством Джона Ламберта. «Вы считали, что генерал-майоры необходимы», — сказал он на собрании армейских офицеров в феврале 1657 года[245]. Кроме того, Кромвель, вероятно, разделял интерес в безопасности еще вслед за фиаско Пенраддока. «Единственной целью их введения, — сказал он в речи к лорду Мэйору и муниципалитету Лондона 5 марта 1657 года, — было обеспечение мира для нации».

Но важно такое его добавление: «Единственной целью правления генерал-майоров было также подавление зла и поощрение добродетели, особенно со стороны мировых судей»[246]. Учитывая все вышеперечисленные оговорки, трудно избежать вывода о том, что Кромвель рассматривал генерал-майоров, в первую очередь, как посредников в выполнении религиозной реформации — задание, которое парламент не смог, как он считал, выполнить. Этот вывод объясняет, что задание, данное генерал-майорам, сформировалось, главным образом, в силу эффекта, оказанного на Кромвеля новостями о еще одном заграничном событии, которое принципиально повлияло на его точку зрения в то время: провале «западного проекта».

Как и другие аспекты политики Кромвеля, «западный проект» зародился в Совете протектора. Летом 1654 года редкая запись дебатов раскрывает раскол во мнении Совета о разумности предпринятая главной атаки на испанские владения на Карибах. Джон Ламберт представлял тех, кто возражал против этого по экономическим причинам. Финансирование оккупации только Ирландии и Шотландии было довольно затруднительным, доказывал он: «Вы должны найти больше средств, или еще и «проект Вест-Индия» должен будет провалиться». Но другие оспаривали это предсказаниями того, что расходы уравновесятся уже понесенными убытками по содержанию бездействующего военного флота — они имели, сказал Кромвель, уже «160 кораблей в плавании» и, помимо этого, экспедиция принесет «большую прибыль» от захвата испанских кораблей и серебра и торговлей на Карибах лекарством, краской и сахаром. Однако в пользу «западного проекта» дебаты повернули надежды Кромвеля к тому, что экспедиция принесет больше чем материальную выгоду. «Кажется, провидение ведет нас к этому, — сказал он во время дебатов. — Мы рассматриваем эту попытку, так как считаем, что Бог не оставит нас там, где мы сейчас, а приведет к обсуждению работы, которую мы можем выполнить как в своей стране, так и в мире»[247].

Почти так же, как цели Кромвеля в качестве протектора внутри страны — свобода совести, «реформация нравов», правление одним человеком и парламентом и так далее — были сформированы в основном мнениями, которые сложились у него в сотрудничестве с политическими союзниками в 40-х годах, так и его отношения к «Западному проекту» были многим обязаны идеям, которые, по крайней мере с 40-х годов, он разделял с политическими индепендентами, такими как Сэйе и Селе. Многие из них были вкладчиками кампании на остров Провидения в 30-х годах. На Карибах, в центре испанского влияния в Новом Свете, они надеялись организовать религиозную колонию, которая принесет им выгоду и нанесет удар Испании, Антихристу. К 1641 году эта попытка провалилась, так как испанцы сокрушили крошечную колонию на острове Провидения. Но, как показал Карен Капперман, мечта сохранилась среди кругов политических индепендентов, в которых вращался Кромвель в 40-х годах. Не удивительно, следовательно, что на Кромвеля как на протектора это должно было оказывать влияние. Он написал в октябре 1655 года: «Мы искренне желали бы, чтобы остров Провидения снова был в наших руках». Вывод из опубликованного манифеста, объясняющий «западный проект», не был приукрашен, но выразил одну из его главных целей: воспользоваться «благородной возможностью прославления Бога и расширения границ царства Христа».

В декабре 1654 года эскадра из тридцати кораблей вышла из Англии по направлению к Карибам под управлением Вильяма Пена с полковником Робертом Венеблесом, ответственным за армию примерно из 3000 солдат, находящихся на судах. Через шесть месяцев после отплытия стало ясно, что несмотря на большие ожидания Кромвеля «западный проект» оказался полным провалом. В противоположность тщательной заботе, проявленной им при подготовке своей собственной заграничной экспедиции в Ирландию в 1649 году, он позволил Венеблесу и Пену отплыть в декабре 1654 года с неопытными, плохо оплаченными войсками, без четких инструкций о том, кто из двух командиров нес основную власть и (помимо этого) с недостаточной информацией об испанских силах в Эспаньоле. Венеблес взял с собой молодую жену на Карибы, считая, что главный город Эспаньолы Сан-Доминго «не будучи значительно укрепленным, будет захвачен без особых трудностей» и вскоре станет британским поселением, началом превращения мечты Кромвеля о протестантских Карибах в реальность[248]. Экспедиционные силы покинули Барбадос в марте 1655 года, чтобы атаковать Эспаньолу и высадиться там 14 апреля. Через 14 дней они потерпели унизительное поражение при Сан-Доминго и были вынуждены отступить в направлении незащищенного острова Ямайка, который в конце концов был оккупирован после того, как около половины людей умерли от болезней. В 50-х годах было непредсказуемо, что Ямайка в XVIII веке станет производящей сахар колонией и одной из главных жемчужин в Британской императорской короне, и этот захват не сделал ничего, чтобы смягчить гнев и унижение, которое испытывали в Англии, узнав о провале экспедиции. Когда Пен и Венеблес осенью вернулись в Англию, они были опрошены Советом и заключены в Тауэр.

Эффект, оказанный на Кромвеля, был драматичен. Когда 24 июля 1655 года новости о поражении в Сан-Доминго, произошедшем за два месяца до этого, наконец, достигли его, он заперся в своей комнате в одиночестве на весь день. Не трудно найти причину: так же, как прошлые победы истолковывались им как знаки божьего благословения, так он чувствовал, что поражение экспедиции, которую он считал средством распространения религиозной реформации в сердце антихристовой империи Испании, должно быть признаком божьего упрека. Это объяснение случившегося повторяется в его письмах летом и осенью 1655 года. Бог «очень больно покарал нас, — писал он преемнику Венеблеса на Карибах генерал-майору Ричарду Фортескью, делая указания по урегулированию на Ямайке. — У нас есть причины, чтобы смириться с упреками, сделанными нам Богом в Сан-Доминго из-за наших грехов, а также из-за другого»[249]. В сходном с этим письме заместителю Пена на Ямайке, вице-адмиралу Вильяму Гудзону, он признавал, что «Господь сильно унизил нас этим печальным поражением, перенесенным в Эспаньоле». И он сделает такое же заключение: «Мы рассердили Бога и для нас хорошо узнать это, и быть униженными за то же самое… мы будем осыпать наши головы пеплом»[250]. Позже в течение кризиса правления Кромвеля преследовали предположения, что именно его собственная греховность — гордость своими успехами и амбициозность — являлась причиной божьего упрека. Но в 1655 году упоминание Кромвеля о грехах означало их распределение между всеми подданными, а не сводилось к их принятию только на свой личный счет.

Главный результат, оказанный на Кромвеля провалом «западного проекта», состоял в укреплении в нем, больше чем когда-либо раньше, чувства настоятельности в проведении национальной реформации. И снова, как и в прошлые периоды сомнений и кризиса, удивительно, как его настроение депрессии окрашивалось надеждой, основанной на вере в то, что, как он писал Флитвуду 22 июня 1655 года, «воля Господа и дальше будет приносить добро в надлежащее время»[251]. Его письма командирам и чиновникам на Карибах осенью также отражали его убеждение в том, что «хотя Бог ранил нас, он и исцелит нас; хотя он ударил нас, он и перевяжет нам рану, через два дня он приведет нас в чувство, на третий день он поднимет нас, и мы будем жить под его присмотром»[252]. Но первым необходимым требованием, как он писал Фортескью на Ямайку, было: «все порочащие действия должны быть осуждены и строго наказаны, и должна применяться такая форма правления, чтобы добродетель и религиозность получали надлежащее поощрение»[253].

В этом письме Кромвель ссылался только на необходимость реформации среди солдат экспедиционных войск. Однако провал «западного проекта» также побудил его к национальной реформации. Даже первая разработка инструкции генерал-майорам от 22 августа отражает его настоятельное желание «поддержать и содействовать набожности и добродетели и прекращать богохульство и безбожность». В течение следующих нескольких недель основной спор с Совете касался кратких инструкций, которые необходимо было дать генерал-майорам. К сожалению, подробности тех споров неизвестны, но, возможно, Совет разделился во мнениях по поводу основной функции генерал-майоров: обеспечение безопасности или нравственная реформация. Существуют небольшие сомнения в том, что Кромвель особенно сочувствовал группе, доказывающей последнее. Уроки провала «западного проекта», по крайней мере, подвигли его на включение в окончательную версию инструкций, посланных 9 октября генерал-майорам, новых приказов, подчеркивающих, что их заданием было как продвижение религиозной реформации, так и обеспечение безопасности. Не случайным оказалось и то, что к инструкции добавили пять пунктов «нравственных реформ» как раз когда Кромвель писал письма, обвиняющие в поражении «западного проекта» греховность и безнравственность Англии, с которыми дополнительные пункты инструкции приказывали сражаться генерал-майорам. Инструкции уже включали приказ о том, что генерал-майоры должны «содействовать набожности и добродетели» и исполнять «законы против пьянства, богохульства, упоминания имени Бога всуе, в ругательствах и проклятиях, против непочитания дня Господа и подобных этому отвращений»[254]. Теперь им также было приказано строго контролировать количество пивных и запрещать игорные и публичные дома в Лондоне.

Настроение Кромвеля в 1655 году во многом напоминает его убеждение в 1648 году, что не только должна проводиться национальная реформация, но также все люди упорно сопротивляющиеся этому, перед лицом «всех свидетелей, порожденных Богом», должны быть наказаны. В сентябре протектор и Совет решили, что новые местные народные ополчения должны финансироваться «десятичным налогом», названным так благодаря пени, составляющей 10 % и налагаемой на тех, у кого доходы от земли составляли 100 фунтов стерлингов ежегодно и больше или имелось 1500 фунтов стерлингов в товарах, и кто был сторонником роялистского дела во время гражданской войны. Данное этому оправдание перекликается с языком, использованным Кромвелем и другими в 1648 году в адрес противников армии, включая короля. 31 октября 1655 года декларация протектората оправдала «десятичный налог», основываясь на том, что роялистские преступники были причиной «всех наших бед и неустроенности» и главным препятствием «надеждам, возникшим у нас, видя, как этот бедный народ устраивался и исправлялся от этого духа богохульства»[255].

Кроме того, более ранняя декларация от 21 сентября 1655 года, запрещавшая экс-роялистам занимать государственные должности, была оправдана на том основании, что они показали, что «их целью было и до сих пор остается (несмотря на полное разрушение и опустошение этого народа) установление Власти и Выгоды, от чего Всемогущий Бог так предостерегает»[256].

Речь Кромвеля его второму парламенту 17 сентября 1656 года разоблачила «папистов и роялистов» (риторика, напоминающая макартистский язык, использованный через три века против «антиамериканских» коммунистов в Соединенных Штатах) как «нехристиан» и «неангличан»[257].

Еще два штриха в образе человека, чья вера относительно тысячелетия царства Христа усилилась в 1655–1656 гг. и чья провиденческая миссионерская позиция оставалась твердой. Первый — тот факт, что правительство регулярно объявляло дни национального примирения в середине 50-х годов, чтобы попытаться передать людям настроение Кромвеля. Например, 21 ноября 1655 года был провозглашен день поста и молитв, чтобы помочь вызвать «согласие и реформацию, которые так долго оспаривались и которые составляют тяжесть работы всего этого поколения». Второй — интерес Кромвеля зимой 1655–1656 гг. к решению еврейского вопроса в Англии.

В ноябре 1655 года Кромвель согласился на назначение консульской комиссии из четырех человек для рассмотрения петиции Мзиессаха беи Израэля о разрешении евреям свободно проживать, торговать и исповедовать свою религию в Англии впервые с XIII века. Причины, по которым это обсуждалось республиканским советом, сложны. Экономические выгоды, которые евреи могли принести стране, были важны. Генерал-майор Эдвард Вэллей написал Турло, что «несомненно, если не сказать больше, они (евреи) принесут много богатства в республику». Однако по мнению самых недавних исследователей этого эпизода, экономический довод не был самым важным в 1655 году. И даже не мнение о широкой религиозной свободе: многие советники разделяли ограничительное определение Кромвелем свободы совести. Главную причину, из-за которой Кромвель настаивал на поддержке петиции бен Израэля в дискуссиях, продолженных в декабре 1655 года, можно обнаружить в распространенном убеждении религиозных протестантов в том, что обращение евреев было необходимым предварительным условием тысячелетнего царствования Христа. Говорилось, будто он сказал, что у него «не было обязательств перед евреями, кроме написанных в Библии; и с тех пор существовало обещание их обращения, а средства для этой цели указаны Евангелием». Петиция беи Израэля была задержана Советом, но Кромвель применил свое влияние для обеспечения неофициального въезда евреев в страну в 50-х годах. К этому его привела надежда, что одно из библейских пророчеств об обращении евреев исполнится и поставит Англию на один шаг ближе к земле обетованной[258].

Однако, как можно было ожидать, данные двусмысленности характера и карьеры Кромвеля вплоть до этого момента, усердие Кромвеля по отношению к реформации и жестокость некоторых методов, принятых им для ее достижения в 1655–1656 гг., его умеренные стремления для поддержки дворянства никогда полностью не исчезли. За красноречием, с которым он ругал роялистов как «нехристиан» и «неангличан», находился Кромвель, который часто работал для того, чтобы защитить некоторые семьи роялистов от худших последствий «десятичного налога». В типичном примере в декабре 1655 года генерал-майор Десборо сообщил: сборщики «десятичного налога» ка Западе страны жаловались, что расположение Кромвеля к роялистам подрывает их усилия по сбору налога. Этот и другие примеры вмешательств Кромвеля в интересах роялистов в те периоды, когда он также настаивал на политике мести им, вместе с сокращениями местных народных ополчений в апреле 1656 года являются еще большими примерами двусмысленностей, характеризующих его деятельность в течение всей жизни.

Но было бы опасно предполагать, что Кромвель уже искал пути возвращения к политике примирения и соглашения летом 1656 года, как иногда считают. Он не только вложил много политического капитала в генерал-майоров, но продолжал верить, что они имели некоторый успех в проведении реформации, к которой он так сильно стремился. В речи при открытии второго парламента протектората в сентябре 1656 года он сказал о своей уверенности в том, что опыт с генерал-майорами «был более эффективным в порицании порока и установлении религии, чем что-либо еще за эти пятьдесят лет», и через шесть месяцев, намного позже отказа от эксперимента, он оглянулся на «превосходную добрую услугу», оказанную генерал-майорами[259]. К лету 1656 года, однако, война с Испанией на Карибах переросла уже в войну с Испанией в Европе, а (как английское монархическое правительство обнаруживало в 1590, 1620 и позже в 1630-х гг.) внешние войны нельзя было вести без парламентской финансовой поддержки, даже увеличив налогообложение до возможных пределов, что и было проделано еще правительствами середины XVII века. В конце мая — начале июня 1656 года все генерал-майоры приехали в Лондон для обсуждения с протектором и Советом, что необходимо было сделать для разрешения финансового кризиса, и Кромвель с некоторой неохотой открыл путь для тех, кто спорил скорее за отмену парламента, чем за увеличение налогов решением протектората. В июле были выпущены предписания о парламентских выборах в августе. То, что он согласился на это с некоторой неохотой, является важным ключом к разгадке последнего периода политической карьеры Кромвеля, в течение которого он оставался решительнее, чем когда-либо, в деле сохранения цели религиозной реформации.

Глава 7

ПРОДОЛЖЕНИЕ ПОИСКОВ СОГЛАСИЯ

И РЕФОРМАЦИИ

(сентябрь 1656 — сентябрь 1658)

Последние годы политической карьеры Кромвеля часто изображаются как период реакции, так как режим Кромвеля двигался к конституции монархического типа. С этой точки зрения, «Покорнейшая петиция и совет» была существенным шагом на пути, ведущем к реставрации монархии в 1660 году. В последние годы жизни Кромвеля иногда изображали как человека, чья радикальная деятельность наконец ослабела, так как он согнулся под давлением долгой борьбы за примирение непримиримого: уважения к конституции и религиозной реформации. Однако это вводит в заблуждение относительно его последних лет. Несомненно, в конце 1656 года его аппетиты простирались до принятия короны от парламента, чего он пытался достичь и в прежних случаях, особенно после гражданской войны, казни короля и установления протектората. Слово «согласие» очень часто повторяется в его письмах и речах в 1656–1657 гг., достигнув своего пика весной 1657 года. «Вам необходимо искать согласия», — сказал он комитету из членов парламента 13 апреля 1657 года: «Я желал бы скорее лежать в могиле, чем препятствовать чему-либо, ведущему к согласию, так как оно сейчас необходимо народу больше, чем когда-либо.

…Что бы ни думал каждый отдельный человек, это равно касается всех людей — искать согласия»[260]. Когда он через восемь дней встретился с комитетом, он настаивал на этом же: «Я очень захвачен словом «согласие», сутью и понятием его. Я думаю, что если кто-то этим не захвачен, он не достоин жить в Англии. Я выполню свою часть так, как смогу, чтобы изгнать этого человека из народа; если это не подействует в частных случаях, то в общем это приведет к согласию… народ… как дом… он не может стоять без фундамента»[261].

Кроме того, в 1657 г. он согласился с оставлением эксперимента с генерал-майорами и принял исправленную парламентом конституцию. Однако нет сомнений в том, что его преданность делу реформации осталась неизменной, а также в том, что он продолжал ставить религиозное дело выше дела о парламентском соглашении, заявив 3 апреля 1657 года: «Гражданская свобода… должна быть подчинена более близким Богу интересам»[262].

Первый раздел этой главы затрагивает вопрос о том, почему во время первой сессии второго парламента протектората, которая проходила с сентября 1656 года до мая 1657 года, Кромвель постепенно возвратился к попытке, часто предпринимаемой им ранее, примирить два определяющих интереса в его жизни. Но в нем также затрагивается вопрос: почему Кромвель, в то время как его целью было достижение одобренного парламентом конституционного провозглашения монархии, отклонил предложение короны, сделанное ему большинством в парламенте, вместо его принятия, что могло бы пустить его режим счастливо нестись по пути согласия.

Вторая часть этой главы рассматривает причины внезапного крушения последнего парламента кромвелевского протектората в начале 1658 года и провала конституции, исправленной «Покорнейшей петицией и советом» с учетом совместной работы протектора и парламента. Она также поднимает последний главный вопрос политической карьеры Кромвеля: неужели неудача в достижении сотрудничества с парламентом, наряду с болезнями и личными трагедиями последних месяцев его жизни, погасили его жизнеспособность и огонь, которые вели его через всю его стремительную и бурную карьеру?

Как и летом 1654 года, так и два года спустя Кромвель осуществил некоторые приготовления к предстоящей парламентской сессии. Его стремление положиться на провидение теперь усилилось из-за отсутствия какого-либо восторга перед собранием парламента; не удивительно увидеть в работах Питера Гаунта, что Кромвель не вмешивался в процесс исключения из парламента около ста его членов, выполненный Советом в течение недель, следующих за парламентскими выборами. (Целью этого было заткнуть рты самым яростным противникам армии и «Орудия управления»), О том, что Кромвель вряд ли был в восторге от нового парламента, говорит его речь на открытии 17 сентября 1656 года. Как и большинство парламентских речей Кромвеля, эта так же трудна для анализа. Как всегда, она началась с обещания быть краткой, но она не только стала чрезвычайно длинной (вероятно, понадобилось два или три часа, чтобы произнести ее), но и бессвязной и без четкого построения. Однако, ясно, речью управляла соблазнительная тема «исцеления и урегулирования», которая присутствует в найденных замечаниях Кромвеля первому парламенту в сентябре 1654 года. Она открывалась гневной тирадой против «не англичан» папистов и роялистов — «внутренних врагов», а также пугала угрозой испанского вторжения. Ее первая основная цель была разработана, чтобы возбудить членов парламента для обеспечения субсидии: это было главной причиной, почему Кромвель и его Совет, наконец, согласились на созыв парламента. Не менее важной целью было внушить парламентариям мысль о крайней необходимости реформации. Речь содержит четкое доказательство мощного влияния на Кромвеля (замеченного в главе 5) историй из Ветхого Завета иллюстрирующих необходимость для израильтян очищения от грехов, чтобы получить божью помощь в освобождении от египетского рабства и на их пути из дикой пустыни на землю обетованную. Как и израильтянам, подразумевал Кромвель, англичанам необходимо самим исправляться. Он сказал: «Мы хотим золотого тельца, ведущего нас обратно в Египет, если это будет таким местом — я говорю метафорически и аллегорически — то есть возвращения ко всем тем вещам, против которых мы боролись, как мы считаем. Я уверен, что свобода и процветание народа зависит от реформации… сделайте так, чтобы было стыдно видеть, людей, уличенных в грехе и богохульстве, и Бог благословит вас… Действительно, эти дела придают уважение душам людей и настроениям, в которых находятся люди. Душа — это человек. Если она сохраняется в чистоте, то она что-то значит…»[263].

Кромвель не оставил членам парламента причин для сомнений в том, что от них ожидали обеспечения как реформации, так и денег, но, как всегда, его речь не дала особого руководства в том, какие реформы требовались, и не содержала какого-либо ощутимого оптимизма по поводу того, будут ли они кому-то подчиняться; вместо этого она пессимистично завершалась рекомендацией «не спорить о ненужных и бесполезных делах, которые могут отвлечь вас от продолжения такой славной работы», как, по его мнению, они сделали два года назад[264].

Однако, когда парламент приступил к работе, он оказался исключительно объединенным и производительным. Удивительно, что исключение Советом около сотни избранных членов парламента вызвало меньше критических комментариев в Вестминстере, чем за пределами парламента. Типичным примером последнего служит опубликованный позднее памфлет «История бывшего парламента», в котором язвительно сравниваются эти исключения с нарушениями парламентских привилегий Карлом I в январе 1642 года, когда он попытался арестовать пять членов: это было преступление, в двадцать раз превышающее поступок короля, «с последующей за этим большей враждой и кровопролитием»[265].

[240] Quoted in Gardiner, Commonwealth, vol. tv, p. 193.

[241] Quoted in C.P. Korr, Cromwell's New Model Foreign Policy: England's Policy Towards France 1649 — 58 (University of California Press, 1975), pp. 151-2.

[242] TSP, vol. III, p. 460.

[243] TSP, vol. III, p. 467.

[244] Quoted by P.W. Thomas in his introduction to The English Revolution: III. Newsbooks 5, vol. 1, Mercurius Polliticus (Cornmarkct Press, 1971), p. 8.

[245] Abbott, vol. IV, p. 417.

[246] Abbott, vol. IV, p. 112.

[247] Abbott, vol. IV, pp. 377 -8.

[248] K. Kuppcrman, «Errand to the Indies: Puritan colonisation from Providence Island through the Western Design», William and Mary Quarterly, 3rd series, vol. 45, 1988. Quoted in Gardiner, Commonwealth, vol. IV., p. 130.

[249] Abbott, vol. III, pp. 857-8.

[250] Abbott, vol. Ill, p. 859.

[251] Abbott, vol. Ill, p. 756.

[252] Abbott, vol. Ill, p. 860.

[253] Abbott, vol. Ill, p. 858.

[254] Abbott, vol. III, p. 845.

[255] Gardiner, Commonwealth, vol. III, pp. 328-9.

[256] Abbott, vol. III, p. 828.

[257] Abbott, vol. IV, p. 264.

[258] David S. Katz, Philo-semitism and the Readmission of the Jews to England 1603-55 (University of California Press 1982), p. 7; Abbott, vol. IV, p. 53.

[259] Abbott, vol. IV, pp. 274, 494.

[260] Abbott, vol. IV, p. 473.

[261] Abbott, vol. IV, p. 484.

[262] Abbott, vol. IV, p. 445.

[263] Abbott, vol. IV, pp. 263, 273-4.

[264] Abbott, vol. IV, p. 277.

[265] Quoted in C.II. Firth, The Last Years of the Protectorate 1656 — 58 (2 vols, 1907), vol. I, p. 21.