Оливер Кромвель: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Время от времени он унимал накалявшиеся страсти, отдавая спорные вопросы на рассмотрение комитетов и (28 октября) поддержав идею о прерывании дебатов молитвой. «Возможно, Бог, — говорил он, — объединит нас и поведет всех одним путем»[90].

Однако этого не случилось. Наоборот, по мере продолжения дебатов разлад скорее увеличивался, чем ослаблялся. Когда 29 октября состоялось собрание комитета, которому было дано задание проанализировать обязательства армии, Кромвель и другие официальные лица «совершили большую ошибку в решении»[91], позволив представителям агитаторов отойти от повестки дня комитета для обсуждения первого пункта «Народного соглашения», относящегося к вопросу о праве голоса. Кроме того, на последующем собрании полного Совета армии 5 ноября (когда Кромвель, возможно, отсутствовал) радикальные представители приняли решение написать письмо в Палату Общин с отказом от обязательств армии продолжать переговоры с королем. Решение было опровергнуто через несколько дней, но к 8 ноября стало очевидно, что тактика Кромвеля в прояснении спорных вопросов провалилась, и он объявил, что дебаты Совета армии завершатся в недельный срок тремя отдельными встречами за пределами Лондона. Хотя сообщения об участии Кромвеля в продолжающихся дебатах были случайными, отрывочные записи говорят, что теперь он определенно выступал против расширения голосования (это приближается, как он считал, «очень сильно к анархии»)[92] и дал ясно понять, что остается верен монархическому соглашению. Широко известная история о руководящей роли Кромвеля в подавлении мятежа армии в одну из трех встреч в Вэре, в Гертфордшире, недавно была поставлена под сомнение несмотря на отчеты различных современных источников, которые считают иначе[93]. С уверенностью можно сказать, что он одобрял сделанное. Позже он говорил Эдмонду Ладлоу, что наказание мятежников в Вэре было «совершенно необходимо, чтобы сохранить все от впадения в беспорядок, который последовал бы из этого разногласия, если бы он не был вовремя предотвращен»[94]. Как и в других случаях, Кромвель без угрызений совести действовал безжалостно, когда единство армии находилось под угрозой.

Разработал ли также Кромвель бегство короля из Хэмптон-Корт 11 ноября, что несомненно облегчило наведение военной дисциплины? Как и в других критических ситуациях в карьере Кромвеля, здесь нет оснований для четких выводов Он мог приложить руку к побегу короля, но это чрезвычайно невероятно, поскольку побег стал, по крайней мере, суровым препятствием для достижения соглашения между королем, парламентом и армией, над которым месяцами работали Кромвель и его союзники.

С начала 1640-х гг. политическая карьера Кромвеля была тесно связана с группой штатских членов парламента и пэров, особенно выдающиеся из них — Оливер Сент-Джон и виконт Сэйе и Селе. В 1648 году Кромвель прекратил общение со своими бывшими союзниками, так как он, в отличие от них, уступил «чистке» армии парламентом и затем одобрял осуждение и казнь короля и установление английской республики. Этот прорыв имел важное значение в карьере Кромвеля. Действительно, до 1648 года парламентское сопротивление его деятельности, направленной на обеспечение религиозной свободы и решение жалоб армии заставляло его сомневаться в том, что его две цели — достижение парламентских свобод и религиозной реформации могут быть согласованы. Например, во время «дебатов в Ридинге» в июле 1647 года он высказал дилемму — будет лучше добиться соглашения путем совета с «народом» или силой: «вопрос в том, что для народа хорошо, а не что угодно»[95]. Но он сделал вывод, как было видно, что соглашение, заключенное парламентом, было самым главным. «Я не знаю, когда еще используют силу, кроме случаев, когда мы не можем получить что-то для пользы королевства без помощи силы. Силу приходилось применять только «при необходимости»[96]. Однако, в конце 1648 года («этого памятного года») он согласился на использование силы против парламента. Как будет показано, он сделал это с большой неохотой: его разрыв с парламентом совсем не был постоянным, и он впоследствии потратил много своей политической энергии, стараясь вернуться на путь конституционной порядочности. Но то, что случилось в 1648 году, сделало эту задачу сложнее, чем когда-либо. Почему Кромвель (в отличие от его бывших союзников) стал использовать силу и неконституционные действия? Почему человек, который до сих пор поддерживал парламентское и монархическое соглашение, пренебрег правами и привилегиями парламента и казнил короля? Важной исходной точкой при ответе на этот вопрос является фраза, использованная Кромвелем в декларации от 26 декабря 1648 года, когда он объявил о поддержке судебного разбирательства над королем: «провидение и неизбежность, — сказал он, — привели их (его и его друзей, армейских офицеров) к этому»[97].

В течение недели после завершения «дебатов в Патни» «неизбежность» — предписание политической реальности — не оставила Кромвелю и его союзникам другого выбора, кроме прекращения переговоров с королем. Когда эмиссар Карла, Беркли, приехал в Совет армии в Виндзор 28 ноября, ему был оказан холодный прием офицерами, которые не доверяли тому, что мог сделать король после бегства из Хэмптон-Корт на остров Уайт. Это недоверие подтвердилось, когда в декабре Карл отверг «Четыре билля» — пакет парламентских предложений — минимальных условий для дальнейших переговоров, посланных ему до его бегства. Еще сильнее репутацию Карла подорвало то, что в декабре он объединился с консервативной фракцией в Шотландии, руководимой герцогом Гамильтоном, издав «Обязательство», обещающее установление шотландского пресвитерианства в Англии за три года в ответ на вооруженную поддержку шотландцев в деле восстановления его власти. И еще большее опасение вызвало то, что это совпадало с движением в Кенте, направленным против армии, которое позже повторилось подобными вспышками в южной Англии и южном Уэльсе и известно как «вторая гражданская война». В результате в конце 1647 года Кромвель и другие армейские офицеры начали серию встреч с ведущими парламентариями, планируя парламентскую кампанию, в результате 3 января 1648 года было утверждено «Решение о прекращении сношений с королем», объявляющее, что Палата Общин «больше не будет предъявлять прошений и просьб королю». Кромвель произнес пылкую речь в поддержку решения, угрожая членам парламента, которые колебались голосовать «за»: «я считаю, ни одна партия в королевстве не пролила за вас кровь и не перенесла никаких мучений для того, чтобы нуждаться в ваших решениях, только честная партия может принять курс, продиктованный ей природой»[98]. Отчеты роялистов дали дополнительную картину воинственности Кромвеля: когда он говорил, как сообщалось в них, «жук-светляк сверкал в его клюве, он начинал плеваться огнем», и подчеркивалось, что он завершал свою речь, положив руки на свой меч.

Для Дензила Холлиса, лидера политических пресвитериан, «Решение» стало водоразделом: «Катастрофа этой трагедии, последний и самый ужасный акт» до казни короля[99]. Но Холлис был неправ. В течение нескольких недель многие из тех, кто поддержал «Решение о прекращении сношений с королем», начали нарушать его, и даже союзники Кромвеля, политические индепенденты, возобновили пробные переговоры с королем на острове Уайт. Возможно, Кромвель, как и все, почувствовал, что несмотря на действия Карла в декабре, до сих пор можно было отвратить его от союза с шотландцами для начала предполагаемого вторжения их в Англию. Все же нет доказательства слухам, распространенным в апреле роялистами, о том, что Кромвель посетил короля на острове Уайт[100]. Не в первый и не в последний раз Кромвель успешно заметал свои следы. В первые месяцы 1648 года некоторые записанные его утверждения так же озадачивают историков, как они, должны быть, приводили в замешательство современников. Эдмонд Ладлоу записал данные собрания в доме Кромвеля на Кинг-Стрит, в Вестминстере в начале года, когда некоторые республиканцы, включая Ладлоу, подняли вопрос о возможности республиканского соглашения, и на котором Кромвель и его «вельможи» «оставались в тени и не высказали своего мнения ни о монархической, ни об аристократической, ни о демократической форме правления, утверждая, что любая из них может быть хороша для них или для нас, согласно тому, как укажет Провидение». Когда Ладлоу начал настаивать на дальнейшем высказывании мнений, Кромвель «взял подушку и кинул ее мне (Ладлоу) в голову, а затем сбежал по ступенькам». На следующий день Ладлоу встретил Кромвеля в Палате Общин и снова нажал на него по вопросу о республике, но получил ответ, являющийся шедевром двусмысленности: «он был убежден в желательности того, что было предложено, — сказал Кромвель, — но не в осуществимости этого»[101]. Так же, как и это неясное отношение, озадачивает тот факт, что даже неизвестно, где находился Кромвель в критические первые месяцы 1648 года. Самый зияющий пробел в наших знаниях о нем в то время — это его местонахождение 28 апреля 1648 года. Нет определенных доказательств, что он был даже в Палате Общин в тот день, когда проголосовали, официально нарушив «Решение о прекращении сношений с королем», в пользу предложения не «изменять основных принципов управления в королевстве королем, Палатой Лордов и Палатой Общин», не говоря уже о том, что он мог голосовать за это, как сделали политические индепенденты, например, Генри Вэйн-младший и Вильям Пьерпонт. Также неизвестно, присутствовал ли он в тот день на собрании в Совете армии в Виндзоре, которое офицеры провели в молитве, в поисках божьего руководства. До этого момента можно с уверенностью сказать относительно Кромвеля то, что он открыто не связал себя (как его союзники, политические индепенденты) ни с отменой «Решения о прекращении сношений с королем», ни с использованием силы против парламента и короля.

К использованию силы против парламента и к цареубийству его привели испытания во время второй гражданской войны, которые он истолковал как знаки того, что провидение избрало его и армию для этой цели. Это не было внезапным одномоментным преображением, но в период его отсутствия в Лондоне, с конца апреля до его возвращения в Лондон 6 декабря 1648 года, он постепенно начал видеть события совсем в другом свете, в отличие от тех, кто не принимал участия в войне, включая его союзников, политических инденпендентов, поддерживавших переговоры с королем в Ньюпорте на острове Уайт. В отличие от них, «провидение», как и «неизбежность», вели Кромвеля к революции.

Некоторым образом действие, оказанное второй гражданской войной на Кромвеля, было очень похоже на действие первой войны. Как и в 1645 году, Кромвель нашел в жизни со своими военными товарищами освежающий уход от трудных политических дилемм, с которыми он столкнулся в Вестминстере. После отъезда из Виндзора в конце апреля 1648 года для подавления восстания в южном Уэльсе ему больше не приходилось осторожно взвешивать свои слова, как он делал это в опасном политическом мире в Вестминстере. Теперь он мог произносить дерзкие динамичные речи, вновь подтверждая свое братство с приятелями солдатами, основанное на общих испытаниях в первую войну. 8 мая, обращаясь ко всем своим полкам в Глаустере, он напомнил солдатам, что «он часто рисковал своей жизнью с ними и они с ним, против общего врага королевства… (он) хотел, чтобы они вооружились такой же решимостью, как и прежде… и что, со своей стороны, он будет жить и умрет с ними»[102]. В письме к капитану народного ополчения в Глаустершире на следующий день он настаивал на поддержке «парламентского дела»[103]; и это, и другие письма того времени полны такой же решительной настоятельности, какую можно увидеть в письмах от 1643 года, когда «Восточная ассоциация» встала перед лицом угрозы быть разоренной армией графа Ньюкасла. После интриг прошлых нескольких месяцев Кромвелю нравилось быть человеком действия еще раз, вновь имея дело с практическими вопросами. Он убедился, что его армия была снабжена артиллерийскими зарядами нужного калибра: «нам необходим калибр 14³/₄ дюйма», — писал он комитету в Кармартене 9 июня[104]. После того, как сопротивление в южном Уэльсе закончилось капитуляцией лидеров повстанцев Лафарна и Пойера в Пембруке 11 июля, он повернул на север, чтобы встретить наступающую шотландскую армию, остановившись в Нортгемптоне и Ковентри, чтобы пополнить запасы обмундирования для своих войск.

Как и в первую гражданскую войну, военная репутация Кромвеля очень возросла. Его быстрое продвижение на север для встречи с генерал-майором Джоном Ламбертом, командующим английской армией на севере, и его победа над шотландской армией при Престоне 17 августа недавно были определены как «военное искусство высшего класса»[105]. Кроме того, как и в начале 40-х годов, эта и другие победы, которые помогли привести к завершению второй гражданской войны, принесли еще один прилив уверенности в том, что с ним был бог. Как и после Марстон-Мора и Нейзби, после Престона его письма в приподнятом тоне прославляют «невыразимую милость» Бога, принесшего победу «своей великой рукой»[106].

В одном главном отношении вторая гражданская война, однако, оказала на Кромвеля действие, не оказанное первой. Как раз перед тем как уехать в южный Уэльс, он посетил второй день молитвенного собрания Совета армии в Виндзоре 29 апреля, и сообщалось, что там он убеждал своих братьев офицеров «тщательно рассматривать наши действия как воинов и, особенно, как христиан, чтобы, если в них найдется какая-то несправедливость, по возможности ее обнаружить и устранить как причину ужасных упреков в наш адрес из-за беззаконий»[107].

Во время второй гражданской войны Кромвель убедился, что главная причина «таких ужасных упреков» — в снисходительности, оказанной «инициаторам и авторам» возобновления войны. Он считал, что вторая гражданская война была «более громадной изменой, чем любая, совершенная ранее, так как прежняя ссора… состояла в решении вопроса, кто из англичан должен править; эта же может подчинить нас иностранцам»[108].

Кромвель пугал шотландских союзников Карла I, выступавших против англичан несмотря на то, что «Бог свидетельствует против вторжения вашей армии в это королевство»; в то же время шотландцы, которые сопротивлялись заключению договора и которые помогли установить власть в Шотландии после победы при Престоне, заслужили его похвалу как «христиане и люди чести»[109]. Но главным образом его гнев был направлен против тех англичан, которые противостояли армии в 1648 году. «Вина тех, кто проявил себя в летнем деле, определенно удваивается по сравнению с виной тех, кто участвовал в первом, так как это повторение преступления, что и засвидетельствовал Бог, содействуя нашей победе во второй войне»[110]. После поражения повстанцев Велша он требовал отомстить на их лидерах Лафарне и Пойере: их «беззаконие», сказал он, «удваивается, так как они так много согрешили против светлого и против многих свидетельств Божественного присутствия, способствующего процветанию праведного дела, в управлении которым они участвовали»[111]. Они (как, например, полковник Хамфри Мэтьюс) были парламентариями во время первой войны, и, поскольку на Мэтьюса только наложен штраф за преступление в сентябре, Кромвеля изумляло, «…это отсутствие благоговения перед Богом (таким великим и таким справедливым)»[112].

Кромвель был не единственным в армии, кто призывал божественное возмездие на врагов. После поражения повстанцев Эссекса и Кента при осаде Колчестера в августе Ферфакс казнил двух руководителей восстания после скорого военного суда. А 18 ноября Айртон убедил Совет армии в Св. Олбенсе принять «Ремонстрацию», требовавшую «чистки» парламента и казни короля. Одним из аргументов было признание поражения короля во второй гражданской войне божьим знаком, указывающим на то, что Карл Стюарт «главный и величайший виновник всех бед», должен предстать перед судом[113]. Однако вторая гражданская война явилась для Кромвеля драматическим потрясением, и он еще не был готов идти так далеко. Как и в начале восстания в 1647 году, так и теперь, в кульминационный период восстания в конце 1648 года, Кромвель не был главным участником. До конца ноября он оставался на севере в Понтфректе, где до сих пор не сдавался противник. Его ноябрьские письма так же озадачивающе двусмысленны, как и любые другие, написанные им. В них угадывается, что проблема применения силы против парламента очень занимала его: 6 ноября он напомнил своему другу Робину Хеммонду, что этому был недавний прецедент в Шотландии, где «меньшая часть парламента объявила в законном порядке большую часть мятежной, и лишила парламент юридической силы, и созвала новый, и сделала это силой… Подумайте над примером и над его следствием»[114]. Через несколько дней он присутствовал на встрече представителей северных полков в Йорке, которые разработали петиции в поддержку полков Ферфакса и Айртона на юге. Кромвель послал эти петиции Ферфаксу, говоря об его офицерах, что у них «очень сильное рвение, чтобы беспристрастно судить оскорбителей, и должен признать, я от всего сердца во всем согласен с ними… это дела, которые Бог вкладывает в наши сердца»[115]. Но когда Ферфакс приказал ему приехать на юг 28 ноября (возможно, приказ он получил через два дня, это было за шесть дней до его приезда в Лондон), он прибыл только после того, как Айртон изгнал из парламента около сотни его членов, предполагаемых противников армии.

Было ли промедление Кромвеля его данью революционным методам, преемником которых стал его зять, обязано ли оно политической хитрости или находился он до сих пор в неподдельной нерешительности и (как сказал он) «в выжидательной позиции, желая увидеть, куда поведет нас Бог?»[116]. Было бы глупо игнорировать его способность действовать с большой политической хитростью; у него уже не было политической наивности, как до 1642 года, которую он, однако, до сих пор иногда изображал. Возможно даже, что его промедление в приезде на юг в то время, по крайней мере частично, было мотивировано надеждой на то, что (если он не был слишком связан с радикальной частью армии) он еще сможет работать с союзниками — политическими индепендентами для достижения согласия Карла на какое-нибудь решение (возможно, одно из них — с герцогом Глостером, вторым сыном Карла, в качестве короля). После приезда Кромвеля в Лондон он редко посещал собрания Совета армии, где Айртон выступал с вопросом о казни короля. Вместо этого, хотя Кромвель жил в Уайтхолле и «спал в одной из роскошных кроватей короля», он часто встречался с юристами Балстродом Уайтлоком и Томасом Уддрингтоном для «обсуждения и совещания, как лучше урегулировать дела в королевстве» соглашением с королем при посредничестве графа Денбига[117]. Эти переговоры прервались 26 декабря 1648 года, когда Уайтлок поспешно покинул Лондой, чтобы спасти свой дом в Хенли, в Оксфордшире. Только в этот период Кромвель наконец присоединился к революционным делам Айртона и с энтузиазмом занялся вопросом казни короля.

Многие действия Кромвеля в течение следующих нескольких недель, которые были свидетелями суда и казни короля, отмены монархии и Палаты Лордов, установления Английской республики, проявляются через искаженные доказательства свидетелей в судебных разбирательствах об измене в 1660 году, которые отчаянно пытались перенести свою вину за все случившееся на Кромвеля. Следовательно, необходимо подчеркнуть, что Кромвель был не единственным руководителем английской революции, а находился в небольшой группе людей, которые вместе творили ее. Однако недавние отчеты, возможно, точно отражают его стремительную и решительную поддержку революции, когда он отбросил нерешительность предыдущих недель. «Я говорю вам (писал в 1660 году Олджернон Сидней, докладывая о реакции Кромвеля на возражения против казни короля) — мы отрежем его (короля) голову вместе с короной»[118]. К этому решительному шагу Кромвеля привела «неизбежность». Теперь для всех стало очевидно, что невозможно было достигнуть соглашения с королем, который не намеревался заключать его. Принятие жестоких мер ускорило также его убеждение, что Карл I был не просто военным преступником, который привел страну к возобновлению гражданской войны, а был грешником, смерти которого требовал Бог. Когда Томас Брук напечатал проповедь, которую он передал в Палату Общин 27 декабря 1648 года, он внес в нее текст из Ветхого Завета (Книга чисел, (35, 33): «Не оскверняйте земли, на которой вы будете жить, ибо кровь оскверняет землю, и земля не иначе очищается от пролитой на ней крови, как кровию пролившего ее»[119]. Кромвель разделял это чувство. В январе 1650 года он написал своему старому другу, политическому индепенденту лорду Вартону, защищая сделанное им в предыдущий год: «Не обижайся на способ: возможно, не оставалось другого выхода». Чтобы подчеркнуть суть, он ссылался особенно на историю из Книги чисел — случай с Финеесом, который выполнил скорое правосудие, проткнув копьем животы блудодействующей пары, спасши, таким образом, Израиль от божьего гнева, проявившегося вспышкой чумы. Казнь Карла Стюарта очень похожа на тот случай, доказывал Кромвель, и Бог одобряет это: «Бог принял это рвение, (когда) причине необходимы были присяжные»[120]. Как в 30-е годы религиозная восторженность политизировала Кромвеля, так она привела его и к казни короля в 1649 году.

Глава 4

КРОМВЕЛЬ И «ОХВОСТЬЕ»

(1649–1653)

Среди многих факторов, делающих Кромвеля столь интересной фигурой, лежит и то, что его стремления приняли два расходящиеся направления, характерные для Англии 40-х годов: радикальное — желание меньшинства провести церковную реформацию, и консервативное — стремление большинства политизированного народа к возвращению традиционных форм управления монархами, которые правили бы совместно со знатными подданными и созывали регулярные парламенты. Во время второй гражданской войны Кромвель столкнулся с фактом невозможности согласовать эти два стремления. Если бы парламентское дело одержало победу в 1648 году, то был бы заключен договор с королем в Ньюпорте на острове Уайт, который бы вернул ему власть с наложенными на нее минимальными ограничениями, и ростки религиозной свободы были бы заглушены реставрацией нетерпимой, автократической государственной церкви. Травматичным, или «памятным», для Кромвеля годом сделало 1648 год то, что ему пришлось выбирать между двумя «делами», за которые он боролся с 1640 года, и он неохотно пожертвовал парламентским делом в пользу религиозного. Одним из результатов этого выбора было то, что с тех пор согласовывать два дела стало труднее, чем когда-либо. Религиозное дело все больше отождествлялось с армией, которая самовольно очистила парламент и казнила короля, а к ряду оскорбленных парламентариев теперь добавилась грозная группа политических индепендентов, порвавших связи с Кромвелем.

Тем не менее, сразу же после казни короля, Кромвель, перед тем как отправиться с армией защищать новорожденную республику от ее врагов в Ирландии и Шотландии, предпринял попытку примирить парламентские фракции со случившимся, так как его стремление к конституционной порядочности вновь утвердилось. Однако его обязательство провести религиозную реформацию оставалось в силе. Действительно, во время кампаний в Ирландии и Шотландии Кромвель прояснил для себя, что именно он хотел вызвать с помощью религиозной реформации в Англии, и он вернулся с поля боя, после поражения королевской армии в Ворчестере в сентябре 1651 года, с большей решимостью выполнить ее, чем когда-либо. Его разочарование в том, что он и его армия не смогли убедить «охвостье» парламента сотрудничать в течение следующих двух лет, было очень велико и заставило его снова применить силу. В апреле 1653 года он насильно распустил «охвостье» парламента, объясняя (как он делал и в 1648–1649 гг.), что им управляли «неизбежность и провидение»[121].

По иронии, одна из причин, объясняющих, почему «охвостье» парламента не выполнило радикальную роль наследника Английской революции 1648–1649 гг., чего ожидали Кромвель, его товарищи по армии и религиозным убеждениям, состоит в том, что он сразу же после казни короля сумел убедить людей с консервативными взглядами поддержать новый режим. Ключом к разгадке многих его действий в первые месяцы после революции, до того как он поехал в Ирландию в августе, может служить его обращение к офицерам армии от 23 марта 1649 года, где он изображает себя как «…бедного человека, который хочет увидеть работу Бога для нашего процветания; я думаю, что большая опасность лежит в разногласии между нами, чем в чем-либо исходящем от наших врагов… (но) если мы не отступим от Бога, не разъединимся из-за этого отступления, не наступит разлад между нами, я уверен, выполняя наши обязанности и служа Господу Богу, мы увидим, что Он будет как медная стена вокруг нас до тех пор, пока мы не завершим работу, которая у Него для нас есть»[122].

Кажется, что без всякого душевного разлада в начале 1649 года он сделал главную попытку убедить тех парламентариев, которых привело в ужас использование силы, принять как должное случившееся в декабре 1648 и в январе 1649 года. В день после казни короля Джон Оуэн (разделявший религиозные воззрения Кромвеля), которого назначат армейским капелланом в экспедиционное войско в Ирландию в июле, настоял на том, чтобы Палата Общин убедила «ослабевших в трудные времена оправиться, даже тех, которые всегда отличались и назывались лордами, от их недавнего ужасного возвращения к грешному благодушию по отношению к врагам Бога и народа». Вскоре после этого Оуэн произнес проповедь, зовущую к примирению между пресвитерианами и индепендентами, хотя и оговорился: если Кромвель не поощрит его в таком воззвании, он, конечно, согласится с ним. 12 апреля Кромвель выступил в Палате Общин с просьбой, чтобы членам парламента, все еще исключенным из него после «Прайдовой чистки», было разрешено вернуться на их места, и о возможном устройстве пресвитерианской церкви»[123].

Кромвель также предпринял особую попытку заново наладить связи с его длительными союзниками, политическими индепендентами. Он смог убедить Балстроуда Уайтлока и Генри Вэйна-младшего вернуться в Палату Общин в течение ближайших недель. Его неудачная попытка предотвратить упразднение Палаты Лордов, объявленное в Палате Общин 6 февраля, возможно, была сделана, чтобы успокоить его аристократических экс-союз-ников. Палата Общин была «безумной, когда принимала эти решения, чтобы настроить пэров против себя в тот момент, когда ей больше всего необходимо стремиться к тесному союзу с пэрами», — сказал Кромвель, вторя сказанному им Лилберну в сентябре 1647 года, когда он и его аристократические союзники с трудом старались достигнуть соглашения по «Основным предложениям[124]. Кромвель также содействовал назначению в новый Государственный Совет некоторых его друзей, например, сэра Вильяма Мэшема, сэра Вильяма Армина и сэра Джильберта Пикеринга, которые были против «Прайдовой чистки» и казни короля. Когда 22 из 41 членов, назначенных в новый Совет, отказались дать присягу, особо одобряя казнь и чистку, Кромвель 22 февраля в Палате Общин предложил принять компромиссную версию присяги, удалив оскорбительные слова. По версии Кромвеля, членам Совета требовалось только дать клятву в приверженности «настоящему парламенту в деле поддержки и защиты общественной свободы нации, как теперь объявлялось этим парламентом… и в поддержке и защите их решений, касающихся управления народом на будущее в форме республики»[125]. Через два дня Уайтлок ужинал с Кромвелем, который был очень весел и казался чрезвычайно довольным, вероятно, способом, которым он смог очистить путь для возвращения некоторых изгнанных членов парламента и для утверждения Государственного Совета.

С попыткой Кромвеля обеспечить консервативную поддержку новому режиму согласовывалась трудная линия, взятая им в то время, направленная против Лилберна и левеллеров, которых в течение предыдущих недель уговаривали представители армии и парламента на дискуссии в Уайтхолле, пытаясь обеспечить нейтральность левеллеров в критический период, когда армия занимала Лондон[126]. Однако это был только временный союз, и к февралю Лилберн окончательно разочаровался в новом режиме. В феврале и марте он опубликовал в двух частях «Новые цепи Англии» — ошеломляющий обвинительный акт режиму, за которые он был арестован и предстал перед Государственным Советом. Заявление Лилберна о том, что он слышал слова Кромвеля, сказанные им приятелям, членам Совета, после того, как Лилберна взяли из комнаты, происходит, конечно, из сомнительного источника, но звучит правдиво: «Я говорю вам, сэр, по-другому вы не сможете справиться с этими людьми, кроме как сломить их, или они сломят вас, — сказал якобы Кромвель. — Я снова говорю вам, вам необходимо сломить их»[127]. Эту «железную руку» Кромвеля можно также заметить в способе, с помощью которого он восстановил дисциплину в армии, когда весной вспыхнули мятежи в Лондоне, Бэнбери и Солсбери. В мае он проехался перед полками армии в Гайд-парке и в Андовере (Гэмпшир), обещая, как в Сафрон-Уолдене два года назад, «парламентскую большую заботу и боль за армию» и призывал их «объединиться и с единодушным настроением следовать за ним для подавления мятежников в армии, которые теперь называются левеллерами»[128]. Затем Кромвель и Ферфакс во время ускоренного ночного передвижения из Гэмпшира в Оксфордшир догнали мятежников из Солсбери в Берфорде, где 14 мая был расстрелян один из зачинщиков. Целью Кромвеля было обеспечить консервативную поддержку для новой республики, и его усилия поставить под контроль «буйных людей» в армии и за ее пределами были разработаны, частично, чтобы осуществить это. Как и руководители других режимов в прошлом и в менее отдаленные времена, Кромвель также видел в кампаниях против внешних угроз средство достижения популярности в стране. Перспектива быть «подчиненными королевству Шотландии и королевству Ирландии, за восстановление короля», считал он, должна испугать даже тех, кто выступал в пользу договора с королем. «Это разбудит всех англичан, — сказал он в марте 1649 года, — которые, вероятно, довольно готовы к тому, что он (Карл II) придет по соглашению, но не к тому, что он придет из Ирландии или Шотландии»[129].

До его отъезда в Ирландию консерватизм Кромвеля был гораздо очевиднее, чем его готовность продолжать реформацию; создавалась даже видимость того, что, останься он в Вестминстере, он, возможно, был бы соблазнен «охвостьем», переметнулся к консерваторам и отказался от надежд на реформацию. Главное значение его последней военной кампании между августом 1649 года и сентябрем 1651 года в Ирландии и Шотландии, состоит в том, что это отвело его от искушений и снова подчинило радикальным требованиям армии и Бога. 15 марта Кромвеля назначили командующим ирландской экспедиции. Он в течение двух недель перед принятием должности колебался и откладывал отправление в Ирландию с экспедиционным войском до августа, пока не уверился, что его армия хорошо снабжена. Эта задержка не была вызвана какими-либо сомнениями в необходимости борьбы с ирландцами. «Если ничего не будет сделано, — сказал он в марте, — наши интересы не только будут вырваны там с корнем, но в очень короткий срок чужие войска окажутся в Англии и приведут нас здесь к беде. Я скорее подчинюсь роялистским интересам, чем интересам шотландцев, так как думаю, что из всего — это самое опасное. Если они смогут продолжить, они сделают это, самые плохие люди на земле; их известная на весь мир грубость может быть свойственна только папистам»[130].

Как будет видно, на деле отношение Кромвеля к шотландским противникам Английской республики было гораздо менее враждебным, и борьба с ними тревожила его совесть. У него не было таких проблем, когда он уехал в Ирландию. Кромвель сформировал для себя образ ирландца, как и многие английские протестанты 40-х годов, и его мнение об ирландском восстании в 1641 году как о резне католиками невинных протестантов не изменилось. В марте 1647 года он предложил 1000 фунтов стерлингов, предоставленные ему парламентом, для поддержки войны против Ирландии, и его письма и речи до конца жизни отражали убежденность, что во многих бедах виноваты ирландцы-католики, превратившие мирную и процветающую страну в «кровоточащую нацию»[131]. Большинство его откровенных высказываний об ирландцах было опубликовано в Декларации ирландскому католическому духовенству в январе 1650 года: «Вы без всяких причин подвергли Англию самой неслыханной и самой варварской резне (не взирая на пол и возраст), которая когда-либо случалась на этой земле. И во времена, когда Ирландия находилась в полном мире… Вы — часть Антихриста, царство которого, как ясно сказано в Священном писании, должно лежать в крови… и вскоре все вы должны будете пить кровь; даже остатки в чаше гнева и ярости Бога будут влиты в вас»[132].

Неудивительно, что способы ведения Кромвелем войны в шотландской и ирландской кампаниях существенно разнились. Жестокое отношение его войск в Ирландии было одинаково к солдатам и к мирным жителям — за которое он лично был ответствен во время первого боя в этой войне, осады Дрогеды (3-10 сентября 1649 г.), и которое он санкционировал при осаде Вексфорда (2-10 октября 1649). Оно не было удивительным в контексте жестокостей и насилий, творимых европейскими армиями в Тридцатилетней войне или другими командующими в Ирландии. Но никогда до этого Кромвель не инициировал и не одобрял резни, как ту, которую совершили его войска в Дрогеде и Вексфорде. Только в Вексфорде было убито по крайней мере 2000 человек, включая мирных жителей. Как было сказано выше, Кромвель определил лидеров оппозиции армии в Англии и Уэльсе в 1648 году как военных преступников, но в Ирландии он, казалось, считал всех противниками английской республики (включая мирных жителей и ирландских союзников — английских протестантов, а также ирландских солдат-католиков), вовлеченными в преступления. Комендант Дрогеды сэр Артур Эстон был англичанином (Эстон был роялистским комендантом Ридинга в Оксфорде во время первой гражданской войны), и большинство солдат гарнизона были англичанами, но в их смерти и в смерти жителей города Кромвель увидел «справедливый приговор Бога тем варварским негодяям, которые обагрили свои руки в таком огромном количестве невинной крови»[133]. Резня и грабеж, совершенные его войсками после захвата Вексфорда, имели место, как он считал (хотя он и не приказывал этого), потому что «Бог не хотел, чтобы так случилось, но по неожиданному провидению, в Его справедливом правосудии, на них пал надлежащий приговор, в силу которого они стали жертвами солдат, и их кровь была ответом на жестокости, которые они проявили по отношению ко многим бедным протестантам»[134].

Месть не являлась единственным мотивом Кромвеля для жестокости, с которой он примирялся в Вексфорде и Дрогеде, но он был определяющим, чего нельзя сказать после его отъезда в Шотландию в июне 1650 года.

Однако существует и сходство между поведением Кромвеля в Ирландии и Шотландии. В обеих странах он одержал важные победы, обезопасив новорожденную республику от внешних угроз, и вышел из войн, подняв свою военную репутацию выше, чем когда-либо. Результат, сказавшийся на Кромвеле-политике, был равно драматичным. Приобретенный им образ военного спасителя республики дал ему большую возможность влиять на дела в Англии, чем когда-либо ранее, и его победы придали ему уверенности для проведения реформации в Англии, вопреки консервативным инстинктам, которые оживились вслед за казнью короля, то есть намерению следовать по пути конституционной умеренности и согласия.

После захвата Дрогеды и Вексфорда войска Кромвеля не имели успеха. Оправдание «злобы» в Дрогеде, данное Кромвелем, использовалось при бомбардировке Хиросимы в 1945 году и после состояло в том, что «это направлено на то, чтобы предотвратить пролитие крови в будущем», внушая ужас другим гарнизонам и принуждая их сдаваться без боя[135]. Это случалось не всегда. По мере того, как армия Кромвеля продвигалась из Дублина на юг после захвата Дрогеды и Вексфорда, гарнизоны в Данкэнноне и Уотерфорде успешно выдерживали бой в ноябре и декабре. Его армия была опустошена дизентерией: «каждую ночь около десяти человек заболевают», — писал он 19 декабря и сам тоже «беспокоился о своем здоровье»[136]. Позже, весной, 27 апреля 1650 года, он потерял около 2000 солдат при попытке взять Клоунмел на юго-востоке Ирландии. Айртон назвал эго бедствие самым тяжелым «из всех когда-либо переносимых нами как в Англии, так и здесь»[137]. Несмотря на эти препятствия и потери, когда Кромвель уехал из Ирландии в мае 1650 года, он уже подавил остатки ирландского сопротивления. Однако это случилось не только благодаря его усилиям. Например, победа полковника Майкла Джойса в Рэзмайнесе 2 августа 1649 года до прибытия Кромвеля в Ирландию, заставила роялистского командующего в Ирландии Джеймса Батлера, графа Ормонда, отказаться от открытых боевых действий и перейти к партизанской войне, оставив лишь гарнизоны в городах, которые только и сопротивлялись Кромвелю. Подчиненные Кромвеля также внесли значительный вклад в достижение победы, особенно Роберт Бойль, лорд Брогхил, младший сын графа Корка, чьи англо-ирландские предки-протестанты подготовили почву для того, чтобы многие протестантские роялисты на юго-западе Ирландии помогли делу Кромвеля зимой 1649—50 гг. Кроме того, пагубные разногласия между противниками Кромвеля в Ирландии тоже способствовали их поражению. Тем не менее, именно Кромвель получил, когда вернулся в Англию, лавры героя на церемониях в Хаунслоу-Хит и в Гайд-Парке 1 июня 1650 года и официальную благодарность от Палаты Общин 4 июня.

«Теперь ирландцам стыдно, —

писал Марвел в поэтическом восхвалении, —

[90] Abbott, vol. I, p. 524.

[91] J.S. Morrill, «The army revolt of 1647», in C.A. Tamse and A.C. Duke (cds), Britain and the Netherlands (1987), p. 72.

[92] Abbott, vol. I, p. 549.

[93] M. A. Kishlansky «What happened at Ware?», Historical Journal, т. 25, 1982 отрицает, что Кромвель был там. Доказательство, представленное в Woolrych, Soldiers and Statesmen, стр. 281–284 убедило меня в том, что Кромвель присутствовал в Вэре.

[94] Ludlow, Memoirs, vol. I, p. 246.

[95] Abbott, vol. I, p. 486.

[96] Abbott, vol. I, pp. 483, 478.

[97] Abbott., vol. I, p. 719.

[98] D. Undcrdown, «The parliamentary diary of John Boys 1647 — 48», Bulletin of the Institute of Historical Research, 39, 1966, p. 156.

[99] Memoirs of Denzil Holies in F. Mascrcs (cd), Select Tracts Relating to the Civil Wars in England (1815), p. 303.

[100] J. Adamson. «Oliver Cromwell and the Long Parliament» in Morril, стр. 78 не разделяет моих сомнений о недостоверности этих отчетов.

[101] Ludlow, Memoirs, vol. I, pp. 184 — 86.

[102] Abbott, vol. I, p. 606.

[103] Abbott, vol. I, p. 607.

[104] Abbott., vol. I, p. 611.

[105] A. Woolrych, «Cromwell as a soldier» in Morrill, Cromwell p. 110.

[106] Abbott, vol. I, pp. 633, 638.

[107] Abbott, vol. I, pp. 598 — 9.

[108] Abbott, vol. I, p. 691.

[109] Abbott, vol. I, p. 661.

[110] Abbott, vol. I, p. 691.

[111] Abbott, vol. I, p. 621.

[112] Abbott, vol. I, p. 692.

[113] J.P. Kenyon, (cd.), The Stuart Constitution: Documents And Commentary (Cambridge University Press, 2nd cd., 1986), p. 288.

[114] Abbott, vol. I, p. 678.

[115] Abbot, vol. I, p. 690.

[116] Abbott, vol. I, p. 698.

[117] B. Whitclockе (ed.), Memorials of the English Affairs (Oxford University Press, 4 vols, 1853), vol. II, p. 477.

[118] Abbott, vol. I, p. 736.

[119] R. Jeffs (ed.), The English Revolution: East Sermons to Parliament, vol. 32, 1648—49 (Cornmarkct Press, 1971), p. 81.

[120] Abbott, vol. II, pp. 189 — 90.

[121] Abbott, vol. II, p. 7.

[122] Abbott, vol. II, p. 38.

[123] B. Worden, The Rump Parliament 1649 — 53 (Cambridge University Press, 1974), pp. 68, 191.

[124] State Papers Collected by Edward Earl of Clarendon (2 vols, Clarendon Press, 1773), Appendix, p. li.

[125] Это были слова «Я одобряю последние законы Палаты Общин Англии, принятые в парламенте, устанавливающие высокий суд справедливости, осуждающий и приговаривающий Карла Стюарта, последнего короля Англии», по предложению, выдвинутому Генри Айртоном и Генри Мартеном, что нанесло самое большое оскорбление и было отклонено. См.: S. Barber, «The Engagement for the Counci of state and the establisgment of the Commonwealth government» Historical Research, 63, 1990.

[126] С. P. Гардинер считал, что эти дебаты в Уайтхолле состоялись по предложению Кромвеля. History of the Great Civil War (reprint cdn, Windrush Press, 1987, 4 vols), voliv, p. 238.

[127] Abbott, vol. II, pp. 41—2.

[128] Abbott, vol. II, pp. 67 — 8.

[129] Abbott, vol. II, p. 39.

[130] Abbott, vol. II, p. 38.

[131] Abbott, vol. II, p. 107.

[132] Abbott, vol. II, pp. 198, 199.

[133] Abbott, vol. II, p. 127.

[134]

[135] Abbott, vol. II, p. 127.

[136] Abbott, vol. II, p. 176.

[137] Quoted in P.J Corish, «The Cromwellian conquest, 1649 — 53» in T.W. Moody, F.X. Martin and F.J. Byrne, (eds) A New History of Ireland, ii, Earley Modern Ireland 1534–1691 (Clarendon Press, 1976), p. 347.