Paris, le 3/III <19>74
Дорогие мои Вадимушка и Олечка,
Спасибо за два письма, за твое, Олечка, с описанием состояния Саши и за твое, Вадимушка, со стихами. <…> Я рад тому, что ты опять начал писать. Первое и третье мне понравились, но не второе (о горце). Я не люблю этих вывертов с двойным тире, можно придумать и другое — например писать некоторые слова красными чернилами… Это все ни к чему — главное это музыка, а прочее все «от дьявола». А насчет Тютчева ты ошибся: «Молчи, скрывайся и таи» это такой же классический ямб, как и пушкинское: «когда внезапно занемог». А модернизм в стихах это часто только манерничание и редко соответствует внутреннему чувству поэта.
Пиши, Вадимушка, и присылай мне для моей «беспощадной» критики и для моей радости. А «Одиночество» мое запоздало, чертова типография тянет!..
Целую нежно тебя и Олечку за нас обоих. В<аш> Сема.
<На полях> Джюди[484] сказала мне, что скоро из Америки приедет Олечка. Мы уезжаем в Израиль в начале мая. Увижу ли я Вас до этого?
Paris, 21/III <19>74
Дорогой мой Вадимушка,
Прости, что так долго не отвечал на твое письмо от… 4/III 73!!![485] Я еще тоже с трудом перешел на 74 год… Много было у нас забот и хлопот, а — главное — я хотел тоже ответить подробнее на твое большое письмо и даже поспорить с тобой насчет «стихосложения». Но до этого хочу дать и Олечке сказать, что в прошлую пятницу мы ужинали у очаровательной Джюди и провели с ней чудесный вечер. Она произвела на нас впечатление человека, как-то примирившегося со своим несчастьем, но внешне не высказывает своего внутреннего состояния[486]. О Саше мы не говорили, ибо обе примерные девочки были с нами. Знаю, что она уже говорила с адвокатом и, кажется, через пол<года> согласится на развод, защитив права детей. А девочки нас совершенно очаровали, в особенности маленькая Елена с ее умными глазами. Понимаю, что Саше тяжело не видеть их…
Имели тоже радость познакомиться у нее с милым и таким «русским» юношей Мишей[487], с которым, конечно, рады будем скоро встретиться. Я рад, что у Вас такия чудные внук и внучки. Хорошо, что Миша часто у Джюди бывает и душевно ее поддерживает. Случайно мы заговорили о его работе и о том, легко ли ему рано вставать. И он сказал, что у него есть «особенный» будильник «— это дядя Саша, который каждое утро телефонирует ему и долго с ним разговаривает… <…>
Теперь скажу несколько слов о нас.
Адинька нам пишет довольно часто и как будто «приходит» в себя — очень она крепкий и мужественный человек… Мы собираемся поехать к ней в начале мая и уже дрожим от нетерпения. Надеюсь, что я смогу привезти ей «Одиночество», первая корректура уже сделана[488] (помогла мне милая Т<атьяна> А<лексеевна>).
Ну, а теперь поговорим о стихосложении.
Я не буду спорить с тобой насчет «литературоведов» или Тургенева, «пригладившего» Тютчева[489]. Из твоего письма я вижу, что ты в этом более сведущ, чем я, ибо много над этим работал[490]. Но беда в том, что «литературоведы» сами — не поэты и не всегда чувствуют истинную сущность поэзии. Но есть другой — которому можно верить, ибо сам он поэт: это. А. Белый. Читал ли ты его большой труд о «Символизме»[491], в котором он так отчетливо выявляет роль «пэонов» (U U U U), или «пиррихиев» (U U) или «спондеев» (—) а русском стихосложении, впитавшем в себя некоторые латинские и греческие формы. Я читал его давным-давно и убежден в том, что он прав. Ни один из обыденных русских размеров (хорей, ямб, амф<ибрахий> и дакт<иль>) не бывает полностью «чистым». Мы привыкли определять их «выстукиваньем» и при этом искусственно делаем ударение на том слоге, на котором в обыденной речи ударения нет. Примеров можно привести без конца. Возьмем хотя бы:
Когда внезапно занемог[492].
Мы выстукиваем:
U — U — U — U —, а читаем:
U — U — U U U —
Или: «Ты скажешь, ветреная Геба»[493]:
Мы стучим: U — U — U — U — U, а говорим:
U — U — UUU — U
То же и с другими размерами.
В стихах, как ты сам это знаешь, музыку и гармонию создают не только переклички гласных и согласных (что очень важно), но и именно эти перебои, пэоны и т. д., в которых чувствуется дыхание поэта.
Не «нападай» на пушкинскую «гладкость» — его вся поэзия пенится пэонами, и, слава Богу, что он обошелся без диссонансов, а возлюбил именно музыкальные ассонансы. (Лично я диссонансов физически не переношу, и их введение в русское стихосложение — не прогресс, а упадок, но, может быть, я просто консерватор!) Кстати, стихи я не люблю слушать ушами, ибо голос поэта часто обманчив. Стихи я слушаю… глазами, а потом внутри меня слышится музыка или гармония стихов, или отсутствие их. И я знаю, что мое внутреннее ухо почти всегда не ошибается, хотя внешний слух мой очень неважен…
Теперь скажу, что я думаю о «помедли». Для меня «помедли, помедли» звучит так, как «потише, потише», т. е как глуповатая замедленность, и — наоборот «помедли, помедли» — это поспешность, обратная медленности. Уж лучше читать «помедли, помедли», но и это искусственно-натянуто — значит эта строка Тютчеву просто не удалась…[494]
Еще несколько слов о языке 18–19 века. Для нас он другой, чем тогда. Кто теперь говорит «музы ка»? А у Лермонтова: «о блаженстве безгрешных духов»[495], но для нас «духи» это запах, а безгрешны «духи».
Письмо мое очень затянулось, но я не могу не говорить о твоих стихах. Раньше всего о тяжелом слове «присоединить». Подчеркивать трудность, по-моему, излишне, и само восклицание: «О как бы мне» достаточно, и проще было бы сказать «О как бы мне соединить с пернатым голосом»[496]. Я рад, что ты стал много писать.
Семьдесят мне нравится, хотя и написано модернистически, но я не против хорошего модернизма, я против «модерничания». Очень хорош «<В>незапно опаленный острым зноем…», как и «<Н>ад теплою рекой», но только без «присоединить». Все шатко интересно только последней строфой. А «<К>огда поскрипывает снег» очаровательно[497].
Ну, расписался я, друг мой. Жду от тебя других стихов. Когда Вы приедете в Париж? От Миши я узнал, что Олечка у Вас — ее поддержка для Вас необходима. Напиши, как Вы все себя чувствуете физически и продолжаешь ли ты еще хромать.
Целую нежно за себя и за Флорочку тебя, дорогой мой, и обеих Олечек.
[484] См. прим. 409.
[485] Андреев ошибся годом и вместо 1974 написал 1973.
[486] В это время Александр, сын Андреевых, оставил свою семью.
[487] См. прим. 386.
[488] Возможно, тираж «Одиночества» имел несколько заводов. В национальной библиотеке Израиля хранится подаренный Луцким экземпляр, на котором поэт сделал следующую дарственную надпись: «Don de l’Auteur a la Bibliotheque. С. Луцкий. Paris, 1е 31/III 74». Если он не ошибся в дате, значит книга вышла из печати не позднее, чем через 10 дней после этого письма. Однако в следующем письме Андрееву (от 21 апреля 1974) он пишет, что «Одиночество» появится только через две недели, и спрашивает, куда адресовать книгу, — значит, до этой даты он ему ее не посылал.
[489] «…Тургенева, «пригладившего» Тютчева». — Остается неясным, кому принадлежит эта фраза — Андрееву или самому Луцкому.
[490] Андреев с молодости любил и хорошо знал стихи Тютчева, см., напр., его доклад о Тютчеве на вечере «Кочевья» 6 декабря 1928 г. в связи со 125-летней годовщиной со дня рождения поэта («Последние Новости», 1928, № 2815, 6 декабря, стр. 4), напечатанный в виде статьи («Воля России», 1928, № 12).
[491] Луцкий имеет в виду «монументальное исследование Андрея Белого о ритмах» (В. Набоков) — книгу «Символизм» (Москва, 1910). Об отражении теоретических воззрений А. Белого в его собственной поэтической практике см.: К. Ф. Тарановский, «Четырехстопный ямб Андрея Белого», «International Journal of Slavic Lingustics and Poetics», 1966, X, p. 127–147; см. также: С. С. Гречишкин, А. В. Лавров, «О стиховедческом наследии Андрея Белого», «Труды по знаковым системам.» Т. 12 (Тарту, 1981). Нет сомнения, что Андреев хорошо был знаком с предметом, о котором толкует Луцкий: живя в Берлине, он неоднократно встречался и беседовал с А. Белым, который подарил ему свою книгу «Глоссолалия. Поэма о звуке» (Берлин, 1922), см. об этом: Вадим Андреев. «История одного путешествия» (Москва, 1974), стр. 262–284.
[492] Второй стих «Евгения Онегина» А. Пушкина.
[493] Из стихотворения Ф. Тютчева «Весенняя гроза».
[494] Речь идет о строчке «Помедли, помедли, вечерний день» из стихотворения Ф. Тютчева «Последняя любовь».
[495] Из стихотворения М. Лермонтова «Ангел»: «Он пел о блаженстве безгрешных духов».
[496] Имеется в виду последняя строфа из стихотворения Андреева «Над теплою рекой скользит туман…» (1974):
[497] Луцкий говорит о стихах В. Андреева (все — 1974): «Семьдесят… Я добрел наконец…», «Внезапно опаленный острым зноем…», «Над теплою рекой скользит туман…», «Все шатко, все в мире — утрата…».