В общем, поэтическая тоска…
Целую тебя и Олечку крепко и прилагаю несколько стихотв<орений>[458].
* * *
* * *
<Приписка на полях> Как забавно: начал пятистопным неожиданно перешел на четырехстопный!
* * *
Париж, 16/III <19>73
Дорогой мой Вадимушка,
Давно собирался написать тебе, но очень я разленился, да и настроение было неважное… Я как-то разочаровался во всех моих стихах, и трудно мне без тебя. Переделал «Ангела»[459], пришлю тебе, но все это не то, что я хотел сказать. Впрочем, я думаю, что редко бывает, чтобы поэт был собою доволен. Все-таки над стихами я продолжаю работать, но без энтузиазма.
Я провожал на вокзале Володю, и грустно мне было, вероятно, мы больше никогда не увидимся. А сам он так и останется в моей памяти: немного взвинченным и возбужденным, — так что даже трудно было с ним по-настоящему поговорить. И при том: какой же он чудак! Зачем ему надо было встретиться с Терапиано, которого он побил 45 лет тому назад[460]!
Вадимушка, как ты и Олечка поживаете? Продолжаешь ли еще возиться с книгой Прегель или пишешь свое[461]? В Женеве ли сейчас Слоним[462] или еще в Италии?
У нас все по-старому. Вот уже и лето приближается, и надо решить, где мы его проведем. В Израиль поедем только в октябре.
Не собираешься ли ты в Париж? Как бы я был рад увидеть тебя! Через месяц я прочту в Ложе доклад о Мих<аиле> Андр<еевиче>[463] и о «Северных братьях», жалко только, что состав Лож сейчас очень изменился и мало там братьев, которые знали его.
Будь здоров, дорогой мой, и не забывай меня.
Крепко тебя и Олечку целую за себя и за Флорочку.
Т<вой> Сема.
Neris-les Bains, 5/VII <19>73
Родной мой Вадимушка,
Что случилось? Я уже 2 месяца жду от тебя ответа на мое письмо (от 4 V!) и начал беспокоиться… Все ли у Вас благополучно, здоровы ли Вы все? Я звонил Саше, и он меня немного успокоил, но все-таки… Или ты так занят собственной работой. Какой? Или — просто забыл о существовании твоего верного Семы? Но, дорогой мой, я все еще жив и надеюсь, что тебе еще не так скоро придется писать обо мне посмертную статейку (…Жил да был, строил локомотивы (хорошие), писал стихи (плохие), а в общем был довольно странный, застенчивый и одинокий человек). Да, я жив и стараюсь «продлить» себя, борясь за будущую книгу. Но иногда отчаиваюсь, ибо она будет стоить огромных денег. Бегаю по типографиям, подумываю даже о том — не лучше ли издать ее в Израиле. Или просто положить стихи в бутылку и бросить в море — пусть шальная волна вынесет ее на неведомый берег или пусть проглотит ее свирепый Левиафан… Не очень много от этого потеряет российская поэзия!..
«И все-таки! А почему — не знаю…» Дальнейшее ты прочтешь в прилагаемом стихотворении, которое может послужить «послесловием» для моей воображаемой книги. Сейчас я с Флорочкой на курорте (до 20/VII), лечим нервы, ревматизм и прочие гадости. Но душевно мы бодры и имеем хорошие известия от детей. К ним поедем в сентябре. Напиши, дорогой, о себе и о всех Вас — (здоровье, работа, планы?).
Жду с нетерпением от тебя ответа, а пока сердечно и нежно тебя и Олечку обнимаю и целую за себя и за Флорочку. Твой неизменный, но огорченный твоим молчанием Сема.
Когда же мы увидимся?
<На полях> Я спрашивал тебя: в Женеве ли Слоним? Не знаю, что мне делать: он хочет иметь мой с<оциал>-р<еволюционный> архив, но ничего мне не пишет… Где он?
Neris-les Bains, 3/VII <19>73
(…На всем вышеизложенном однако
Ни капли не настаиваю я…)
(А. Гингер)[464]
Заметь, что я стараюсь писать по новой орфографии, но конечно, с ошибками.
Paris, le 22/VII <19>73
Дорогой мой Вадимушка,
[458] Все три нижеследующих стихотворения вошли в сб. «Одиночество».
[459] Трудно сказать с определенностью, о каком Ангеле идет речь — о сказочной поэме «Ангел» или о стихотворении «Знакомый ангел в комнату влетел…» (и то, и другое вошло в сб. «Одиночество»). Если имеется в виду стихотворение, возможно, Луцкий, переделывал его, учитывая замечания Г. Адамовича почти полувековой давности (см. комментарий к нему).
[460] Юрий Константинович Терапиано (1892–1980), поэт, прозаик, литературный критик, переводчик, мемуарист. Конфликт В. Сосинского с Ю. Терапиано произошел из-за опубликованной в журнале «Новый Дом» (Терапиано являлся одним из его редакторов) рецензии В. Злобина на № 1 «Верст», в которой он резко нападал на М. Цветаеву и А. Ремизова (более подробно об этом см. в комментариях к письму Луцкого Сосинскому от 7 ноября 1926 г.). Этот конфликт сопровождался физическими стычками между Сосинским и Терапиано и даже вызовом на дуэль, который Терапиано отклонил (см. об этом: «Рассказывает Владимир Сосинский. История одного кольца, или Несостоявшаяся дуэль». Публикация Льва Мнухина. «Русская Мысль», 1990, № 3855, 23 ноября, стр. 12–13). В этих воспоминаниях Сосинский рассказывает в частности о том, что он встретился с Терапиано во время своего приезда в Париж в начале мая 1976 г. (кроме них за столиком в кафе «Дом» присутствовала И. Одоевцева). В ходе примирительной беседы Терапиано поведал о том, что причиной отклоненного им вызова явился В. Ходасевич, который был поначалу «самым главным вдохновителем «настоящей, а не абстрактной общественной пощечины вам», а когда увидел, что дело зашло слишком далеко, стал гнуть в другую сторону. Когда я всем заявил, что нельзя не принять вызова Сосинского, он стал всем говорить, и весьма убедительно: «русская литература — ее лучшие традиции и люди — ныне в изгнании. Мы должны этот светоч беречь, особенно молодежь; мы ответственны перед родиной за каждую строку, за каждую жизнь!» Не должно больше быть таких гибелей, как Пушкина, Лермонтова… И повлиял на нас и на меня так, что я, уже совсем готовый к дуэли психологически, не принял в конце концов вашего вызова» (ibid., стр. 12).
[461] София Юльевна Прегель (1894–1972), поэт, прозаик, литературный критик, переводчик, издатель, общественный деятель, мемуаристка. Две последние книги С.Ю. Прегель: поэтическая — «Последние стихи» и прозаическая — «Мое детство», вышли посмертно в 1973 г.
[462] Марк Львович Слоним (1894–1976), политический и общественный деятель, член партии эсеров; литературный критик, историк литературы, публицист, редактор. Проживал в эти годы в Женеве.
[463] Текст доклада не сохранился, но, возможно, Луцкий планировал положить в основу старый доклад о М.А. Осоргине, прочитанный в ложе 27 ноября 1946 г., см. прим. 309.
[464] Концовка стихотворения А. Гингера «Пять стоп» (1922), из его сб. «Преданность» (Париж, 1925), стр. 17. В пародии «Плыви, как ломкий сук по речке…» (1930), построенной как «сборная цитата» «Преданности», Луцкий, намекая на те же самые строчки, писал: «Вышеизложенное, право/ Не худо было б объяснить». Данное двустишие было популярным в среде эмигрантских поэтов: в трансформированном виде — «На всем нижеизложенном, однако,/ Ни капли не настаиваю я» — оно служит эпиграфом к сборнику стихов Ю. Одарченко «Денек» (Париж, 1949).