В<аш> Сема.
Были мы на лекции Синявского[498] о Маяковском. Было очень интересно, и я, благодаря лектору, лучше понял Маяковского, который не весь и не всегда до меня доходит, хотя его огромный талант я чувствую. На лекции было очень много французов, изучающих русский язык, и был тоже милый Саша.
Paris, 1е 21/IV <19>74
Вадимушка дорогой,
Меня беспокоит и огорчает твое долгое молчание. Я написал тебе 3–4 недели тому назад большое письмо в ответ на твое большое со стихами. Отправил его в Женеву. И только вчера, позвонив Джюди, я узнал, что ты в деревне, значит тебе писем не пересылают.
Напиши мне, как ты и Олечка здоровы, какие у Вас известия от Саши?
Джюди сказала мне, что у нее все «благополучно», но это не совсем ясно… Постараюсь ее повидать.
Мы думали поехать к Адиньке в начале мая, но отложили поездку на октябрь. Во-первых, потому, что Флорочка себя сейчас плохо чувствует, сделали ей все анализы, а теперь ждем решения врача. А во-вторых, оттого, что логичнее всего приехать туда, когда вся семья будет в сборе, без экзаменов и учения. От Адиньки письма невеселые, потеря любимого сына, конечно, даром не проходит, хотя, вообще говоря, она — герой! Настроение у нас всех не блестящее, ибо не видно конца войны с Сирией, которой СС<С>Р так усиленно помогает[499]. Франция сейчас в лихорадке выборов президента, надеюсь, что авантюрист Миттеран не пройдет: он новоиспеченный «социалист», но в руках коммунистов[500].
Мое «Одиночество» выйдет в свет через 3 недели. На какой адрес прислать тебе его?
Пиши, дорогой, обо всех Вас и пришли мне новые стихи.
Крепко обнимаю тебя, дорогой мой, и Олечку. Целую Вас всех, как люблю, за себя и за Флорочку.
Твой Сема.
Paris, le 19/V <19>74
Дорогой мой Вадимушка,
Спасибо за твои 2 письма (от 2 и от 16/V). На первое не ответил, не зная, куда тебе писать, в Женеву или в Pantaleon[501], и боясь, что письмо не будет переслано. Надеюсь, что это мое письмо ты получишь.
Спасибо, родной мой, за бесценную дружбу и за то, что ты так внимательно читал мои стихи и так глубоко их почувствовал[502]. Но ты, конечно, пере-преувеличиваешь мои «качества» как поэта и как человека, что почти неизбежно в настоящей братской любви. Но моего «спасибо» все-таки недостаточно, чтобы передать тебе, что я чувствовал, читая тебя. Конечно, мое «Одиночество» было бы в два раза полнее, если бы я включил в него еще другие стихи, которые я еще не перестал чувствовать (и которых ты тоже не знаешь) или еще другие стихи из «Служения» — но нельзя же преувеличивать! Да и слишком дорого бы это ударило по карману!
Теперь хочу ответить на твои замечания насчет стихосложения. Я никогда не задумываюсь над тем, каким размером я Казалось бы, что я — инженер и техник должен был бы соблюдать какую-то чистоту и правильность «метрики», а на самом деле я себя в этом чувствую совсем свободным и слушаюсь только той «музыки», которая неожиданно возникает в ухе[503]. Я думаю, что у многих поэтов это так и что это придает стихам некоторое оживление, заменяющее простое «отбарабанивание» гладкостью…
Конечно, я мог бы написать:
Притаилася в груди
Скука оголтелая (стр. 72)[504],
а мне понравилась именно «тоска», ибо она изменила ритм стиха.
Конечно:
Оспаривать у ветра быстроту (стр. 65)
я начинаю пятистопным ямбом, а заканчиваю четырехстопным. Но я именно так и услышал этот конец и не хотел насиловать себя, изменив его. Конечно, на стр. 44 правильнее было бы сказать: «полугорилла-человек», а я отступил от правила и написал в четырехстопном ямбе одну строчку пятистопную, но разве не сильнее вышло от: «полугорилла, получеловек»[505]? И в «Ангеле» тоже (стр. 47) ухо мое мне подсказало:
Стало тихо в жутковатом доме После этих слов,
как будто эта замена четырех стоп на трехстопную подчеркнула эту «тишину». А насчет «Иом-Кипура» ты неправ — он весь четырехстопный (проверь сам, стр. 63). Я очень редко увлекаюсь игрой букв, но иногда не могу удержаться: прочти «Кашалот» (стр. 19). Я не уверен в том, что он шоколадного цвета, а все же не мог не написать:
Шоколадная плыла,
Шаловливая была…
Эти буквы «ш» сами собой прилезли, и это меня позабавило!
Еще два замечания: в стихотв<орении> (стр. 7) «Вот и небо просыпалось золотом…» пропущено ударение на «ы»: просыпалось. И другое замечание о том, как типографы сами иногда создают неожиданный эпитет: «И удивительный Бог» (стр. 74) вместо «удивленный»[506]. Тут есть над чем задуматься ибо Бог… действительно — удивительный!
[498] Андрей Донатович Синявский (лит. псевд. Абрам Терц, 1925–1997), писатель, литературовед. За свои произведения, печатавшиеся за границей, был арестован вместе с писателем Юлием Даниэлем и приговорен к 7 годам тюремного заключения (1965). Их процесс превратился в одну из самых крупных антидемократических акций послесталинского режима. После освобождения из лагеря в мае 1971 г. покинул СССР и вместе с женой М. В. Розановой и 8-летним сыном выехал во Францию (приехал в Париж 10 августа 1973 г.), преподавал в Сорбонне.
[499] Отказавшись участвовать в Женевской мирной конференции по урегулированию ближневосточного конфликта, Сирия фактически продолжала военные действия против Израиля. СССР все это время активно помогал ей оружием и военными специалистами.
[500] Франсуа Миттеран — лидер социалистов с 1971 г., в 1972 г. вошел в блок с коммунистами. Проиграв на этих выборах В. Жискару д’Эстену, он пришел к президентской власти на выборах в мае 1981 г. и пробыл на посту главы государства два срока.
[501] В St. Pantaleon (юг Франции, близ Voucluse), здесь находится старая ферма, принадлежащая Карлайлам.
[502] Из наличествующих писем Луцкого остается неясным, когда он отправил Андрееву экземпляр «Одиночества» (см. к этому прим. 488.).
[503] Ср. в окончательной редакции стихотворения «Знакомый ангел в комнату влетел…»: «Не музыка, а шум угрюмый в ухе».
[504] Речь идет о стихотворении «Не минуты не сиди…».
[505] Стихотворение «Вот ураган ревет и рушит города…».
[506] Баллада «Время».