Пишу тебе из Израиля, где мы уже третью неделю у Адиньки и скоро возвращаемся. Все, слава Богу, здоровы и бодры, и страна цветет и поражает нас новыми своими достижениями и верит в будущее.
Мне был здесь устроен трогательный праздник по поводу моего…восьмидесятилетия…[442] Какое страшное слово! Сколько за ним позади и… сколько еще останется?!. Я как-то еще не привык к тому, что становлюсь «стариком», и проектов на «будущее» у меня много, но… осуществятся ли они?
А как ты, дорогой мой? Продолжаешь ли писать то, что ты так хорошо начал и что так необходимо сделать[443]? Пишешь ли стихи? Если есть новые, то пришли мне. Сам я пишу мало, а когда пишу, то плохие — ты сам в этом сейчас убедишься.
Целую тебя и дорогую Олю — за себя, и за Флорочку, и за Адиньку.
Твой Сема.
К моему восьмидесятилетию
5/IX <19>71
Эпиграмма на самого себя[444]
Paris, 1е 5/ХII <19>71
Вадимушка дорогой,
Прости, что так долго тебе не отвечал на твое письмо с поздравлением[445]. Очень был им тронут и постараюсь не очень быстро переходить на положение и на психологию старика. Но мировые события сейчас не такие, чтобы оставаться оптимистом. Новая война в Индии может даже привести к мировой войне, ONU безнадежно провалилось, человечество все более и более позорит себя…[446].
Наша дорогая «Сев<ерная> Звезда», увы, дышит на ладан. Нас осталось только 9 бр<атьев>, а на собраниях бывает 5–6, собираемся на Puteaux с русскими ложами, кое-как еще боремся[447].
В Октябре скончался Петровский[448]. сегодня получили известие о смерти Газданова…[449] Теряем всякую надежду на выздоровление Позняка. Словом — весело…[450]
Мы же с Флорочкой стараемся держаться и поддерживать друзей.
Мы провели чудесные каникулы в Израиле, слава Богу, у них все благополучно, и я надеюсь, что Садат[451] только играет в покер.
Я рад за тебя, за то, что ты так хорошо провел время в России и видел столько интересных людей. Но ты ничего о твоем здоровье не пишешь, а я со стороны узнал, что летом ты был нездоров. Что у тебя было и как теперь?
Мы имели большую радость видеть у нас твоего очаровательного Сашу — какая он прелесть!
Я надеюсь, что ты продолжаешь работать над тем, что ты нам уже прочитал и что не забываешь и стихи. Пришли новые если есть. Жду тебя и Олечку, думая, что Вы скоро будете в Париже.
А пока за себя и за Флорочку Вас обоих сердечно целую со всей моей любовью.
В<аш> Сема
Paris, 1е 27/VIII <19>72
Родной мой Вадимушка,
Не, знаю, с чего начать это письмо, но я просто в отчаянии из-за полного неведения о тебе и из-за той тяжелой полосы молчания, которая невероятно как образовалась в нашей переписке… Несколько раз я хотел тебе написать, но даже не знаю, где ты? На Олероне, на юге Франции, в России или в Женеве — дойдет ли туда письмо? Откликнись! И ты тоже обо мне ничего не знаешь, а ведь в моем возрасте Бог знает, что может случиться: вот возьму да помру… Год этот у меня был тяжелый, я много болел (cystite, почки, uree etc)[452], вернулся сейчас из Виттеля[453], уставший от лечения. И Флорочка нехорошо себя чувствовала (para-phlebite). Сейчас мы думаем через месяц поехать к детям, но нам сейчас страшновато уезжать из-за Позняков. Саша совсем в плохом состоянии, а у Лели ко всему прибавилась тяжелая водянка, завтра ее положат в госпиталь. Не знаю, как она из этого выскочит и выскочит ли — что же будет с Сашей? В другой раз напишу подробнее, но сейчас только добавлю, что Ложа наша перешла в Gde Loge[454], а Маршак[455] чуть не умер из-за заворота кишек, который приключился во время их «каникул». Вот какие дела у нас!..
Зимой я был на одном выступлении Вознесенского и пришел в ужас от его стихов[456]! Это прославленный русский поэт? Твои стихи, дорогой мой, гораздо выше его «поэзии», и я рад был бы получить твои новые стихи.
Целую тебя и Олечку.
В<аш> С<ема>.
Paris, 1е 28/XI 72[457]
Родной мой Вадимушка,
Я узнал от Т<атьяны> А<лексеевны>, что Володя скоро приедет в Париж, и счастлив буду его повидать… Господи, сколько общего, сколько воспоминаний нас связывают!.. Спасибо, дорогой, за твое письмо. Как ты мне сейчас недостаешь… Я здесь в полном поэтическом одиночестве, пишу стихи и сам не знаю, надо ли продолжать, нужны ли и хороши ли они… Я надеюсь, что ты тоже скоро приедешь сюда, и Бог знает, сколько у нас будет тем для разговора… Мои «воспоминания» у меня пока только в проекте, главное сейчас для меня стихи. Они мне даже ночью снятся. А проснувшись, не помню слов, но только полон какой-то волнующей музыки…
Разбираю старые стихи, одни порчу, другие, как будто очищаю…
[442] Восемьдесят лет Луцкому исполнилось ровно за месяц до написания письма, 23 августа.
[443] Речь, по всей видимости, идет об автобиографической прозе В. Андреева: за два года до этого письма в Советском Союзе была опубликована мемуарная повесть «Возвращение в жизнь» («Звезда», 1969, № 5, 6).
[444] В черновике эта эпиграмма датируется 1966 г.
[445] Андреев к 5 сентября поздравил Луцкого с 80-летием.
[446] 3 декабря 1971 г. Пакистан начал массированные воздушные атаки против Индии; индийская армия, воспользовавшись этим, захватила несколько провинций в Восточном Пакистане; в свою очередь пакистанские войска вторглись в Индийский Кашмир. Резолюция ООН о прекращении огня оказалась малоэффективной, в частности из-за вето, наложенного на нее СССР, союзника Индии, имевшей в этом конфликте заметный перевес. Боевые действия завершились к 16 декабря. Восточный Пакистан был провозглашен независимым государством Бангладеш.
[447] Кризис в Ложе Великого Востока Франции, к которому принадлежала Северная Звезда, привел в это время к фактическому ее слиянию с объединенной ложей Астрея-Юпитер Великой Ложи Франции, которая находилась на rue Puteaux.
[448] Николай Валерьянович Петровский (1891–1971), по образованию адвокат. Являлся товарищем председателя Всеобщего (Объединенного) союза русских шоферов. Вступил в ложу «Северная Звезда» в 1929 г., в 1933 г. покинул ее, в 1947 г. вернулся.
[449] Гайто (Георгий) Иванович Газданов (1903–1971), писатель. Вступил в «Северную Звезду» в 1932 г. С 1953 г. до самой смерти был сотрудником радиостанции «Свобода» (с 1967 г. жил в Мюнхене, где и умер, почему Луцкий и пишет; «получили известие»).
[450] «Последнее заседание Северной Звезды состоялось 28 января 1972 г., когда формально ложа уже была закрыта. В этот день Ал. О. Маршак произнес речь памяти двух недавно скончавшихся членов ложи: Г.И. Газданова и Н.В. Петровского…» (А.И. Серков. «История русского масонства после Второй мировой войны», стр. 251).
[451] Мухаммед Анвар Садат (1918–1981), президент Египта с 1970 г. В период его президентства был подписан мирный договор с Израилем (1979). Был убит в октябре 1981 г. в результате покушения, совершенного группой офицеров, членов экстремистской мусульманской организации, во время военного парада.
[452] С. Луцкий страдал урологическими заболеваниями.
[453] Один из нескольких курортных городков Франции, куда Луцкий неоднократно ездил на лечение, см. прим. 214.
[454] См. прим. 447.
[455] Речь идет об Александре Осиповиче Маршаке, см. прим. 333.
[456] Андрей Андреевич Вознесенский (1933), советский поэт. Вознесенский и Е. А. Евтушенко были в то время одними из самых известных на Западе деятелей советской литературы, в том числе и для русской эмиграции, ср. в стихах Ю. Терапиано «Листопад» (60-е гг.): «Мне что ж, с Евтушенко кричать о кубинском притоне,/ О Мигуэлях и Кастро, поверивших в С.С.С.Р.,/ Иль на футуристическом саксофоне/Чертить с Вознесенским параболы огненных сфер?» (Ю. Терапиано. «Паруса» (Washington, 1965), стр. 13).
[457] Перед этим письмом, 14 октября, Луцкий отправил Андрееву из Израиля, где он в это время находился, два своих стихотворения: «Вадиму (Когда волшебная стихия…)» и «С каждым днем я все больше поэт…» (вошли в его сб. «Одиночество», приписку, которую он к ним сделал, см. в комментариях к последнему стихотворению).