Люмен: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Lumen. — Отвернувшись от кровавых сцен революции, я почувствовал, что меня что-то притягивает к зданию старого стиля, расположенному напротив Нотр-Дама на том самом месте, где теперь находится паперть. У калитки этого дома виднелась группа из пяти человек, расположившихся на деревянных скамьях с непокрытыми головами под самым солнцепеком. Через некоторое время они поднялись и пошли. В одном из этих людей я узнал своего отца, казавшегося моложе, чем я его когда-либо видел. Тут же была моя мать, тоже помолодевшая еще более отца, и один из моих кузенов, умерший 40 лет тому назад, в один год с моим отцом. Я не сразу узнал их, потому что их лица я видел не со стороны, а сверху, как бы из верхних этажей высокого дома. Я был немало поражен этой встречей и мне тут вспомнилось, что в детстве я слыхал, будто мои родители до моего рождения жили на площади Нотр-Дам.

Потрясенный до глубины души, я почувствовал, что мой взор застилается туманом и что очертания сливаются перед моими глазами. Париж скрылся у меня из виду, как бы окутанный облаками. Одно мгновение мне казалось, будто меня охватил какой-то вихрь. Впрочем, о времени, как я уже говорил, у меня не осталось ни малейшего представления.

Когда я снова стал различать предметы, я увидел толпу детей, бежавших на площади Пантеона. Это были школьники, судя но тому, что все они были нагружены книгами и тетрадями, только что вышедшие из класса и направлявшиеся с шумом и шалостями домой. Двое из них особенно привлекли мое внимание, между ними, по-видимому, завязался какой-то спор, и они, было, затеяли драку. Здесь подошел к ним третий, чтобы разнять их. Но в тот же момент получил такой удар в грудь, что повалился на землю… Тут я увидел, что к мальчикам подбежала какая-то женщина. Это была моя мать.

Нет!.. Никогда в течение семидесяти двух лет земного существования, среди всевозможных испытаний, превратностей и непредвиденных ударов судьбы, среди всех событий жизни, всех ее случайностей, всяческих передряг, которые мне случалось испытывать, никогда еще я не испытал такого удивления, как в этот момент, когда я увидел… самого себя.

Quaerens. — Самого себя?

Lumen. — Самого себя! Можешь себе представить, сколько разнообразных чувств должно было пробудить во мне это зрелище? Итак, этот мальчик никто иной, как я. Таким я был, действительно, до шести лет. Я видел себя столь же хорошо, как видели меня все другие присутствовавшие в саду. Тут не было ничего фантастического, ничего такого, что выходило бы за пределы факта. Это была сама действительность: я видел самого себя, свои поступки и свое тело. Если бы мои другие органы чувств у меня были столь же совершенны, как зрение, то я мог бы осязать самого себя и услышать звук собственного голоса. Я видел, как я сам же прыгал но саду и бегал вокруг окруженного балюстрадой бассейна с водой. Затем мой дед взял меня к себе на колени и дал мне какую-то большую книгу.

Так проносились передо мною годы. Следя за самим собою в моей семейной жизни, в многих поступках, в отношениях к другим, занятиях и т. д., я становился точно также свидетелем исторических событий.

Следя за событиями своей жизни я, наконец, достиг последних лет ее, замечательных по тому радикальному превращению, которое испытал Париж за это время. Я увидел своих друзей, себя самого, мою дочь и ее милых детей, свою семью и своих знакомых. Наконец, наступил и тот момент, когда я увидел себя на ложе смерти, и когда я мог присутствовать при погребении моего тела.

Нужно сказать, что к этому времени я был уже на земле.

Привлеченная всецело представлявшимся зрелищем, моя душа быстро позабыла гору старцев и Капеллу. Подобно тому, как это бывает иногда во сне, она устремилась к объекту своего наблюдения. Я сначала не заметил этого: до такой степени необычайное видение овладело моими чувствами. Я не могу сказать тебе ни того, на основании какого закона души могут так быстро перемещаться, ни определить той силы, которая двигает их. Но так или иначе я вернулся на землю менее, чем через день, и попал в свою комнату как раз в момент моего погребения.

Quaerens. — Размышляя о результатах концентрации мысли на каком-нибудь отдельном предмете и о неудержимом влечении, которое ее охватывает в данном случае, я начинаю думать, что такова главная пружина механизма снов.

Lumen. — Ты сказал истину, мой друг, и я могу ее подтвердить, так как в течение многих лет сновидения были объектом моего наблюдения и изучения. Когда душа, освободившись от телесных впечатлений, забот и волнений, видит во сне предмет, очаровывающий ее и приковывающий ее внимание, все другое исчезает и стушевывается перед этим предметом, и только он остается, превращаясь в центр целой вереницы образов; душа отдастся своему влечению всецело и безраздельно; сновидение делается как бы ее частью. Реальный мир исчезает, уступая место созданию сновидения. Подобно тому, как случилось и со мной во время моего возвращения на землю, душа во время сновидения видит только привлекающий ее внимание образ и доступна только для тех мыслей и ощущений, которые так или иначе связаны с этим образом.

Quaerens. — Твое быстрое путешествие на Капеллу, равно как и не менее быстрое, возвращение на землю обусловливаются, по-видимому, именно этим психологическим законом. Твоя душа была даже свободнее, чем во сне, ибо ее не удерживали покровы тела. Я вспоминаю, что в былое время ты часто говорил, в беседах со мною, о силе желания. Итак, ты вернулся на землю и увидел свое тело еще не погребенным.

Lumen. — Да, я вернулся на землю и умиленно благословил искреннюю скорбь моей семьи, успокоил твое дружеское соболезнование, постарался внушить моим детям уверенность, что оплакиваемый ими бренный покров сделался для меня чем-то чуждым и что я сделался обитателем мира духов, бесконечного и безвестного небесного пространства.

Я видел погребальную процессию и заметил, что некоторые из называвшихся себя моими друзьями, ради своих дел сомнительной важности, не пожелали проводить мои останки до их последнего жилища. Я прислушивался к разговорам, которые велись во время похорон, и хотя в стране теней мы перестаем быть жадными к похвалам, тем не менее я чувствовал себя счастливым, убеждаясь, что мое пребывание на земле оставило но себе у всех присутствовавших доброе воспоминание.

Ты спросишь, в чем же заключалась таинственная причина, притягивавшая меня к Капелле? О чудо! В мире есть невидимые узы, которые не разрываются подобно узам земным; есть тесное общение душ, которое не ослабевает, несмотря ни на какие расстояния. Вечером этого второго дня, когда изумрудная луна входила в третье золотое кольцо (такова небесная мера времени), я очутился в уединенной аллее, напоенной чудным ароматом цветов. Несколько мгновений я задумчиво шел вперед по аллее, и вдруг увидел перед собою… прекрасную и столь дорогую мне Эйвлис. Она была в зрелом возрасте последних лет ее жизни, и, несмотря на превращение оболочки, на ее лице сохранились черты впечатлительности и сердечной доброты, явившиеся результатом жизни, прожитой по велениям сердца. Я не стану описывать той радости, с которой мы встретились. Теперь не время таким рассказам; но как-нибудь в другой раз мы поговорим о загробных привязанностях, сменяющих привязанности житейские. Скоро нам захотелось взглянуть вновь на землю, которая была нашим приемным отечеством и на которой мы провели так много счастливых и светлых дней. С тех пор мы часто обращали наши взоры к этой светлой точке, которая для нас представляла целый мир; часто мы сравнивали прошлое, как оно сохранилось в наших воспоминаниях, с достигающей до нас на крыльях света действительностью, ревностно воспроизводя события нашей юности. Таким образом, перед нами вновь промелькнули золотые годы нашей первой любви, монастырская беседка, цветущий сад, милые и веселые прогулки в окрестностях Парижа и наши уединенные путешествия вдвоем по полям. Для того, чтобы вернуться к этим годам, нам стоило только перенестись в то место пространства, где лучи света, приходя с земли, доносили к нам именно те картины, которые мы желали видеть.

Рассказ второй

Refluum temporis (Обратное течение времени)

Quaerens. — Твой рассказ, прерванный появлением зари, наполнил мою душу стремлением проникнуть глубже в тайну явлений, о которых шла речь. Подобно тому, как ребенок, увидев лакомый плод, начинает просить его, а отведав, просит еще, так и моя любознательность разгорается все больше и больше, по мере моего ознакомления с парадоксами природы. Могу ли я просить тебя продолжать твой рассказ о впечатлениях загробной жизни?

Lumen. — Я не могу, мой друг, вполне удовлетворить твое любопытство. Как бы ни была подготовлена твоя душа к восприятию моих слов, я убежден, что не все подробности моего рассказа одинаково отчетливо запечатлелись в твоей памяти и что не все из них кажутся тебе одинаково очевидными. Мой рассказ твои друзья признали мистическим, совершенно не поняв того, что это не роман и не выдумка, а научная истина, физический факт, вполне объяснимый, неоспоримый и столь же положительный, как, например, падение аэролита или пушечный выстрел. Причиною, помешавшей тебе и твоим друзьям вполне постичь совершившееся со мною, является то обстоятельство, что все это происходило не на земле, а в чуждой вашим представлениям сфере. Естественно, что вы не все поняли. (Извини мне мою прямоту; но в мире духа нет стеснений: даже мысли не ускользают от наблюдения.) Вы можете понять только то, что принадлежит к миру ваших чувств. И так как вы склонны считать свои представления о времени и пространстве абсолютными, тогда как на самом деле они относительны, то для вас недоступны те истины, которые выходят за пределы вашей среды и не приспособлены к вашим телесным органам чувств. Поэтому я могу удовлетворить тебя, только продолжив свой рассказ.

Спустя несколько времени после моего отправления с земли, когда глаза моей души меланхолически устремились на мою родину, внимательное наблюдение в точке пересечения 45° северной широты и 35° долготы обнаружило предо мною серый треугольник твердой земли в верхней части Черного моря, на берегах которого, с западной стороны, толпы моих земных собратьев озлобленно убивали друг друга. Мои мысли кружились вокруг варварства войны, от которой вы все еще не избавились, и я узнал, что в этом углу Крыма пало 800.000 человек, не зная причины этой взаимной бойни. Европа была закрыта облаками.

Я тогда был не на Капелле, а в пространстве между этой звездою и землей, на половине расстояния Веги. Покинув землю за несколько времени пред этим, я направлялся к звезде, которую можно видеть с вашей родины с левой стороны от Капеллы. Однако, моя мысль, время от времени, возвращалась на землю. Немного спустя после того, как я сделал наблюдение, о котором я уже говорил, мои глаза сосредоточились на Париже, и я увидел, как он сделался жертвой народного возмущения. Исследуя с самым тщательным вниманием все то, что открывалось пред моими глазами, я увидел на бульварах, около ратуши и в длинных улицах города баррикады, из-за которых шла перестрелка. Первою мыслью, представившейся мне при этом, было, что предо мною новая революция и что Наполеон III свергнут с трона. Но в силу скрытого общения душ, мой взор приковала к себе баррикада предместья Сен-Антуан, и на ней я увидел павшего архиепископа Дени-Огюста Аффра, которого я немного знал при жизни. Его померкшие глаза смотрели вверх, не видя неба, откуда смотрел на него я, в его руке все еще было зеленое знамя. Итак, передо мною опять были революционные дни 48 года, и именно 25 июня. Несколько мгновений — может быть, несколько часов прошли незаметно, пока я искал объяснения странному явлению, что я видел 1848 год после 1854 года; в это самое время я увидел, что в Лионе, на одной из больших площадей, раздавали трехцветные знамена. Стараясь разглядеть официальное лицо, которое производило распределение, я вспомнил, что по вступлении на престол Луи Филиппа, молодой герцог Орлеанский был послан в столицу французской промышленности, чтобы успокоить возбужденные умы. Из этого видно, что после 1854 и 1848 гг. я увидел события 1831 г. Немного позже мой взор наблюдал в Париже день публичного празднества. Толстый король с круглым брюшком и цветущим лицом в роскошной коляске пересекал в эту минуту новый мост. Погода стояла прекрасная. Мост был сплошь усеян толпой девушек в светлых платьях, казавшихся сверху корзиной белой сирени. Какие-то странные животные, окрашенные в яркие цвета, двигались над Парижем. Очевидно, это было возвращение Бурбонов во Францию. Меня навели на эту мысль именно разноцветные животные, так как я вспомнил, что в день этого события было выпущено большое количество цветных шаров в форме животных. С высоты неба казалось, что они неловко бегали но крышам домов. Что я мог увидеть минувшие события — в этом еще не было ничего сверхъестественного. Но видеть события в обратном порядке — это уже было что-то фантастическое и приводило меня в полное недоумение.

Затем я задал себе вопрос: мог ли бы такой мир, совершенно похожий на землю, был вполне симметричным с ней? Опираясь на данные геометрии и философской теории очертаний, я пришел к заключению, что такой мир возможен и что он может в точности походить на землю, с той только разницей, что он был бы, так сказать, обратным изображением земли. Видя себя в зеркале, вы замечаете, что кольцо, надетое на одном из пальцев правой руки, в зеркале очутилось слева, что если вы закроете правый глаз, ваш двойник в зеркале закрывает левый, если вы протягиваете правую руку, ваш двойник делает то же движение левой. Разве не возможно, что в бесконечном количестве небесных тел найдется одно, которое вполне походило бы на обратное изображение земли? Наоборот, можно с уверенностью сказать, что невозможным было бы, чтобы такой планеты не было. Скорее следует предположить, что их не одна, а тысячи. Природа должна была не только повториться, но и проявить себя во всех созданных ею формах. Поэтому я заключил, что мир, который видел я, не был землей, а представлял подобную земле планету с обратным течением истории.

Quaerens. — У меня в голове уже мелькала идея, что это могло бы быть именно так. Но тебе было легко убедиться в том, земля ли это или другая планета: для этого стоило только исследовать ее астрономическое положение.

Lumen. — Я так именно и сделал, и такое исследование подтвердило мою догадку. Планета, на которой я увидел четыре события, аналогичных земным, но в обратном порядке, по-видимому, изменила свое первоначальное положение. Маленького созвездия Жертвенника не было, и на той стороне неба, с которой увидел я в первый раз землю, виднелся неправильный многоугольник, составленный из неизвестных звезд. Таким образом, я убедился, что перед моими глазами была не наша земля; сомнение мне не казалось уже возможным, и я был убежден, что предо мной открывался новый мир, тем более любопытный, что он не был землей и, казалось, воспроизводил в обратном порядке историю земли.

Правда, некоторые события, по-видимому, не имели аналогичных себе на земле, но в общем совпадение было замечательное, тем более, что отвращение, которое я чувствую к войне, меня побуждало думать, что на других планетах этого нелепого и странного заблуждения не существует, тогда как большинство открывавшихся предо мною явлений были именно войны или подготовление к ним.

С невыразимым интересом я следил таким образом за событиями, о которых я знал до тех нор лишь но обманчивым рассказам историков, и присматривался к странам, давно уже изменившим свой вид. Я видел пожар Рима, и хотя я не мог различить на террасе Нерона, я был убежден, что предо мною именно пожар 64 года и начало гонений на христиан. Несколько часов спустя, в тот момент, когда я был погружен в созерцание огромных садов Тиберия, где я увидел и самого императора около розовой клумбы, вследствие вращения земли вокруг оси, передо мной очутилась неожиданно Галилея, и я сейчас же узнал Иерусалим и Голгофу…

Когда передо мною снова показался Рим, я увидел Юлия Цезаря. Тело его лежало уже на погребальном костре, и в головах у него стоял Антоний, в левой руке которого, как мне казалось, был свиток папируса.

Как бы то ни было, за Юлием Цезарем я увидел консулов и первых царей Лациума. Я был рад, что мне удалось стать очевидцем похищения сабинянок, так это событие характеризует античные нравы. Историки вообще сильно приукрасили истину, и я убедился, что большинство исторических событий, воспроизведенных нашими художниками, в действительности совершалось совершенно иначе, чем можно думать но картинам. В тот же момент я увидел царя Кандавла Лидийского, во время известной тебе сцены в бане, затем — завоевание Египта эфиопами, олигархическую республику Коринфа, восьмую олимпиаду в Греции и Исайю, пророчествующего в Иудее. Я видел, как армии рабов, среди которых разъезжали на дромадерах надсмотрщики, строили египетские пирамиды. Передо мною прошли друг за другом великие династии Бактрианы и Индий, и я мог удостовериться в том, что Китай обладал высокой степенью культуры задолго до начала истории Запада. Я отыскал даже платоновскую Атлантиду и убедился, что предположения Байли относительно этого исчезнувшего континента не лишены основания. В Галлии в это время я видел только леса и болота; даже друидов не было видно, и обитатели весьма походили на современных туземцев Океании. Предо мной был каменный век, открытый новейшими археологами. Я заметил, что количество людей все более и более уменьшалось и что господами земли сделались крупные породы обезьян, пещерный медведь, лев, гиена, носорог. Наконец, наступил момент, когда не только люди, но и всякие следы человеческого существования совершенно исчезли. Землетрясения, извержения вулканов, потопы уничтожали всякую возможность присутствия человека… Мне пришлось в заключение моего осмотра натолкнуться на чудовищных животных, оспаривавших друг у друга морской берег. Тут были гигантские змеи, вооруженные грозными лапами, крокодилы, летавшие по воздуху на огромных крыльях, которые превышали длиною их тела, безобразных рыб, которым не составляло бы труда проглотить целиком быка, хищных птиц, вступавших в ожесточенные битвы на пустынных островах. Я видел целые материки, покрытые дремучими лесами, деревья с огромными листьями, растущими один на другом; это были мрачные и суровые растения, ибо растительное царство не имело еще тогда ни цветов, ни плодов. Горы изрыгали огненные потоки, течение рек преграждалось водопадами, почва равнин раскрывалась подобно гигантской пасти, в которой исчезали бесследно холмы, леса, реки, деревья, животные. Но скоро очертания суши стали сливаться. Безбрежное морс затопило ее, растительный и животный мир мало-помалу исчез. Перед моими глазами была однообразная зеленоватая поверхность, которую там и сям прорезывали молнии и белые дымки. Мир умирал. Я присутствовал при последних трепетаниях его сердца. От времени до времени показывались прерывистые желтоватые вспышки. Потом мне показалось, будто на всей поверхности полил дождь, ибо лучи солнца освещали лишь серые тучи и полосы дождя. Полушарие, не освещаемое солнцем, мне казалось не столь мрачным, как прежде. Сквозь тучи стали показываться светлые пятна. Увеличиваясь и показываясь все чаще и чаще, эти светлые пятна захватили, наконец, всю поверхность планеты. Огромные ноля сделались красными, как раскаленное железо. И подобно тому, как железо, если положить его в раскаленную печь, становится светло-красным, потом оранжевым, потом желтым и, наконец, ослепительно белым, точно также и планета прошла через все эти степени накаливания. Ее объем увеличился, вращение вокруг оси участилось. Таинственная планета стала походить на огромный шар из расплавленного металла, окутанный металлическими испарениями. Под непрерывным действием своей внутренней печи и элементарных столкновений она приобрела огромные размеры и из огненного шара превратилась в дымный. С этой минуты она стала все более расширяться и терять свои очертания. Солнце, освещавшее эту планету вначале, теперь не превосходило ее своей яркостью. Вместе с тем оно стало увеличиваться в объеме, так что для меня стало очевидно, что шарообразная планета утрачивала свое существование и терялась в нарастающей атмосфере солнца.

Присутствовать при конце целого мира — зрелище не частое. В моем энтузиазме я не мог удержаться, чтобы не вскричать в порыве суетного чувства: «И это конец?! Такова участь всех миров!»

«Это не конец, — послышался какой-то голос в глубине моей души. — Это только начало».