Сеньор Кон-Тики: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Казалось, в самом деле горит весь город. Над тем местом, где стояла почта, вырос огромный столб пламени, и ветер нес искры и языки огня на старую деревянную застройку вокруг Каменной улицы. Почта находилась в самом центре города, в конце Каменной улицы, недалеко от дома Хейердалов.

Гул ветра, крики испуганных людей, красное зарево, плясавшее на стенах спальной, разбудили Тура. Одним прыжком он очутился у окна и выглянул наружу. Море пламени колыхалось внизу, подступая к его дому. Над крышами плыл черный удушливый дым, едкий запах пожара проник в комнату. Пылающие головешки летели по воздуху и падали на соседние дома. Могучий порыв ветра сорвал ворота у соседей и перебросил через улицу. Вот загорелась крыша под самым окном Тура, потом занялась еще одна поодаль…

Наконец в дверях спальной показалась мать. Скорее одеваться, все уходят из города! Но сперва Тур должен был, как заведено, очистить кишечник. На улице — шторм и пожар, а мальчик вне себя от страха сидел в уборной, слушая, как Лора и служанка Хельга собирают еду и одеяла, как родители обсуждают свой план: укрыться в подвале под пивным заводом и ждать там, «пока город не догорит». Никто не сомневался, что пожар уничтожит всю старую застройку. Такой случай уже был однажды в Ларвике.

Почта, телефон и телеграф сгорели дотла, но потом пожарники справились с огнем. Штормовая осенняя ночь, когда казалось, что наступило светопреставление, навсегда запечатлелась в памяти Тура.

А вскоре его срочно отвезли в больницу, чтобы удалить аппендикс. Тур тотчас смекнул, что есть надежда пополнить свою природоведческую коллекцию ценным экспонатом. Лежа на операционном столе, он добился от врачей обещания, что его аппендикс заспиртуют и отдадут ему. Погружаясь в наркоз, он слышал, как женский голос повторяет, словно испорченный патефон:

— Он молодец, но рассуждает еще совсем по-детски.

Потом у него перед глазами вращались круги, большие и маленькие, образуя геометрический узор, который любой человек в нормальном состоянии признал бы математически невозможным. Нигде не пересекаясь, круги плотно сомкнулись, будто квадраты. И Тур сказал себе: «Это гениально — и поразительно просто, я должен это запомнить». Но, хотя мозг продолжал работать, он утратил власть над мышцами, над осязанием, зрением и слухом. Собственное «я» Тура существовало отдельно от тела. Он хотел открыть глаза, хотел поднять руки, но только мысли подчинялись ему. Душа никак не могла найти свое место в теле, и ему стало страшно, невыносимо страшно. И все время он видел вращающиеся круги, которые касались друг друга, не оставив никаких промежутков. «Это надо запомнить навсегда, — сказал он себе. — Вот она, граница жизни и небытия. Выходит, после смерти что-то есть, и я это почти увидел». Но тут колеса остановились, душа вернулась в тело. Когда он наконец открыл глаза, возле него стояла медицинская сестра, держа в руке пробирку с аппендиксом.

Тур долго размышлял над тем, что было в больнице; случалось даже, он во сне как бы снова переживал тот наркоз. Снова душа теряла связь с телом; мокрый от пота, ослабевший от страха, он просыпался, испытывая невыразимое облегчение от того, что может шевелить руками и ногами, открывать глаза. И каждый раз во сне присутствовали круги, и решение задачи казалось таким понятным. «Так вот как это делается, уж теперь-то я запомню!» В миг пробуждения ответ еще держался в памяти, но, как только он его пытался осмыслить, исчезал. До самой конфирмации, даже после нее Тур ломал над этим голову. И в конце концов пришел к выводу, что подлинную истину можно постичь, лишь когда душа свободна от тела. Пока душа связана с телом, от нервов и мышц зависит, сквозь какие щелочки будет проникать искаженное изображение действительности.

Эти вылазки в подсознание сыграли для Тура куда большую роль, чем обычно бывает с подростками. Он еще долго был уверен, что отец прав: есть жизнь после смерти. И хотя Тур разделял взгляд матери на церковь и догмы, он не стал последовательным атеистом. Годами мысль об иной действительности, за гранью земной жизни не напоминала о себе, но в минуту испытания она всякий раз пробуждалась, как особая внутренняя сила.

«Он молодец, но рассуждает еще совсем по-детски».

Много лет эти слова продолжали больно колоть Тура. С первого школьного дня он привык считать, что другие мальчики старше, сильнее и способнее его. А слова, подслушанные им в полузабытьи, превратили догадку в уверенность: он сильно отстал в развитии от своего возраста. В школе Тур еще больше замкнулся, теперь стало невозможно заманить его в компанию, где он мог встретить девушек или незнакомых ребят.

Отец явно лучше матери видел, что с сыном творится что-то неладное. Чтобы расшевелить Тура, приходилось прибегать к хитростям и посулам. И отец решил: надо принимать меры, иначе из сына не выйдет мужчина. Он давно уже бросил попытки научить Тура плавать, но зато стал летом и зимой водить его с собой в далекие походы по горам и лесам. Они отыскивали следы зверей, и отец старался увлечь сына стрельбой и охотой. Купил ему пистолет, ружье, но толку было мало, у Тура рука не поднималась стрелять в зверей, он их слишком любил. К тому же он плохо видел. У него нашли близорукость. Учительница еще несколько лет назад говорила об этом, но тогда ее слова не приняли всерьез.

Встал вопрос об очках, но Тур решительно воспротивился. Он заранее представлял себе, как мальчишки будут кричать: «Очкарик! Очкарик!» Велика была его радость, когда врач сказал, что очки не обязательны. Сами по себе глаза в порядке. Просто мальчик сызмала много читал и пристально рассматривал всякую мелюзгу, поэтому у него ослабли глазные мышцы.

Близорукость стала и в школе серьезной помехой. Тур все время боялся, как бы товарищи не заметили, что он плохо видит. На уроке он многого не улавливал, когда писали на доске. Наконец он изобрел прием, который и потом помогал ему в жизни. Оказалось, если нажать пальцем на край глазного яблока и чуть сдавить его, он видит почти нормально. Достаточно подпереть голову руками так, чтобы мизинцы касались уголков глаз; обыкновенная поза, ничего особенного. Но это не всегда выручало, и сознание своей близорукости сделало Тура еще более стеснительным и неловким. Хуже всего, что он проходил на улице мимо знакомых, не здороваясь, так как не узнавал их. И когда навстречу ему шел кто-то похожий на одного из учителей или друзей отца, он частенько сворачивал в переулок.

Чтобы привить сыну больше уверенности, родители попробовали записать его в школу танцев. Но и это не помогло. Три года Тур числился в школе, однако чаще всего прогуливал и так ничему и не научился. Зато ему очень понравилось в отряде боскаутов. У ребят был свой домик в лесной глуши, здесь он впервые ночевал со сверстниками, вместо того чтобы лежать одному в огромной спальной дома.

В десять — двенадцать лет главным увлечением Тура по-прежнему оставались животные. Он накопил у себя в комнате немалую коллекцию бабочек и жуков. Но не только они его занимали, и он часто отправлялся в лес ловить зверюшек для своей коллекции. В одно воскресенье Тур с утра взял расщепленную на конце палку и пошел за гадюкой. Мать с улыбкой выслушала, что он задумал, однако она перестала улыбаться, когда день подошел к концу, а сына все не было. Стоя у окна, она беспокойно всматривалась в даль. И наконец увидела Тура. Он медленно поднимался по косогору, неся в одной руке палку, в другой какую-то веревку, причем веревку держал на вытянутой руке. Вдруг веревка изогнулась вверх. Он в самом деле поймал змею! Захватив банку с формалином, мать поспешила ему навстречу. Тур спокойно опустил змею в банку. Сперва она закружилась, будто ожившая пружина, потом стихла и легла на дно. Тур рассказал, что целый день проискал эту змею. Наконец нашел, прижал рогаткой ее голову к земле, потом схватил за извивающийся хвост и поднял. У него была с собой бутылка, но засунуть змею туда никак не удавалось, а убивать ее было жалко, он хотел заспиртовать невредимым экземпляр. И Тур семь километров шел, неся гадюку в вытянутой руке. Одна рука устанет — возьмет в другую. То и дело приходилось встряхивать змею, потому что она так и норовила изогнуться и укусить его.

Туру не было и семи лет, когда его комната стала мала для коллекции. Он хорошо помнил Музей научного общества в родном городе матери Трондьеме, помнил, как они ходили в Осло в Зоологический музей. А в Ларвике такого музея не было. Тур считал, что это никуда не годится, и он решил осуществить давнюю мечту — устроить музей, полный всяких тварей.

Место он уже выбрал. Как войдешь через ворота во двор — прямо на тебя смотрит красный сарай, длинное деревянное строение в два этажа. Несколько комнат на втором этаже занимал дворник с семьей, а внизу прачечная, конюшня, дровяная клеть. В передней стене был ряд окон с маленькими стеклами, а возле угла — тяжелая зеленая дверь с огромным ключом, который поворачивался в замке со страшным визгом и скрипом. Эта дверь вела в конюшню с полом из широких досок, истертых за много лет Подковами и башмаками. В левом дальнем углу конюшни дверь в следующее помещение, которым никто не пользовался. Правда, тут было только одно окно, но оно пропускало достаточно света. Это помещение его вполне устраивало.

Сперва Тур расставил здесь то, что уже накопил в своей комнате: бабочек и насекомых в ящиках под стеклом, раковины и черепаховые панцири, которые выменял у соседских мальчишек, засушенных морских звезд и крабов, собранных на берегу, всяких тварей из Господского пруда, змей и ящериц в банках и бутылках с формалином или спиртом.

Вдоль одной стены он насыпал из морского песка наклонный «пляж» и разложил на нем всякие раковины, крабьи панцири, морских ежей и звезд, а также щепочки и водоросли — как на настоящем берегу.

Отец охотно ему помогал, привозил из-за границы редкостных бабочек, гусениц, чучела зверей и прочее, что годилось для музея. Порой он будил сына ни свет ни заря и вел его в гавань встречать возвращающиеся с ночным уловом траулеры. Хейердал-старший умел ладить с людьми. Разговорится с рыбаками, познакомится и условится, чтобы они откладывали для Тура разные диковины, приносимые тралом. И рыбаки припасали то редкостную морскую звезду, то морского черта, то еще что-нибудь необычное. Коллекция росла с каждым днем.

Появились новые отделы. В орешнике Тур установил аквариумы и террариумы. Раздобыл несколько ящиков, наполнил их землей и дерном, вставил в землю большие банки и налил прудовой воды, причем постарался вместе с водой зачерпнуть побольше ила. На дно банок осторожно положил камни. Потом отправился с друзьями к лесным прудам, которые теперь привлекали его куда сильнее, чем Господский пруд. Ребятам полюбилась такая игра. Они могли часами сидеть у воды, подстерегая, когда покажется какой-нибудь тритон или жук-плавунец. Каждый новый экспонат вызывал бурное ликование.

Проще всего было положить улов в спирт или формалин и выставить в музее. Однако Тур задумал иначе. Ему жалко было убивать животных, он потому и поставил в орешнике аквариумы. Бабочки и жучки были наколоты на иголки в ящиках. Но живых тритонов, жуков-плавунцов и лягушек из лесных прудов он нес в орешник. И вместе с товарищами старался устроить их возможно лучше. Вдоль стенок аквариумов клали камешки, чтобы жукам было где прятаться, сажали траву и цветы — все как на самом деле. Лягушки и тритоны метали икру, размножались, а ребята внимательно следили, как это происходит, и регулярно подливали свежую воду с мелкими водорослями и циклопами.

Когда аквариумы утратили прелесть новизны, стали мастерить террариумы. Несколько дней подряд во всех садах шла охота, переворачивали камни и ловили жуков, сороконожек и прочих милых букашек. Потом сажали их в террариумы и наблюдали, как они живут.

Ребята с других улиц тоже приходили посмотреть. Посетителей становилось все больше, а однажды на экскурсию пришел целый класс во главе со своим учителем. Тур добился своего. «Дом животных» стал городским музеем.

III. Горы манят

Окончив семилетку, Тур осенью 1928 года пошел в восьмой класс. Для него, как и для большинства из нас, переход во вторую ступень был трудным. Новые учителя во вступительных беседах по сути дела читали отходную детству. Кончились детские годы, отныне мы должны учиться думать, говорить и вести себя как взрослые. Нам советовали читать газеты и хорошие книги, причем в газетах самое скучное — самое важное. Чтение поможет нам стать самостоятельно мыслящими личностями и «полезными членами общества». А нам хотелось еще немного побыть детьми, мы мечтали о спорте, о приключениях. Помню, меня ничуть не радовала мысль о том, чтобы стать взрослым.

И меньше всех спешил проститься с детством Тур. Младший по возрасту, он и в развитии не поспевал за остальными. Сразу чувствовалось, что ему не по себе. В это самое время и сложилась наша дружба. Познакомил нас игрушечный кораблик из сосновой чурки, а по-настоящему сблизили общие мечты и взгляды, сходные впечатления. У Тура — это его Господский пруд. У меня — всего-навсего бочка с водой. Но зато какая бесподобная бочка! Мой отец был садоводом. В одной из его теплиц стояла огромная бочка, где он наполнял водой лейку. Иногда в бочке стояли розовые кусты или другие растения, приготовленные для посадки, но чаще всего в темной воде плавали только прутики и ряска, а на дне торчал таинственный лес каких-то безымянных ростков. Малышом я, дотянувшись носом до края бочки, часто рассматривал неведомый мир в толще воды, по-новому оживавший всякий раз, когда косые лучи солнца пронизывали стекла теплицы. Образуя причудливые сочетания, переливались краски, на дне — словно темно-красный бархат, по краям — ядовито-зеленая кромка. Меж стеблей, метелок и тины сновала всякая мелкота; временами кверху поднимались блестящие пузыри, будто кто-то бормотал там, в глубине. А зайдет солнце, и я вижу в бочке самого себя — русые волосы и нос в веснушках, которые я все пытался сковырнуть ногтем.

Став старшеклассником, я тоже нашел дорогу к лесным прудам и был заворожен их обитателями. Тритоны — словно миниатюрные ящеры… Некогда их древние родичи бродили по земле, оставляя след шире автомобильной колеи. Они жили, боролись за существование, но могучие природные катаклизмы их погубили. Мы с Туром видели это в кинобоевике «Затерянный мир». И мы толковали о динозаврах, бронтозаврах, плезиозаврах и прочих допотопных гигантах. Недостатка в темах для разговора не было, только о самих себе мы избегали говорить, боясь выдать какую-нибудь свою слабость. Тогда молодежные проблемы не обсуждались на страницах газет и журналов, каждый держал свои заботы при себе и пытался сам с ними справиться.

В школе Тур по-прежнему оставался середняком. Лучше других предметов давалась математика. Ему нравилась чистая логика уравнений, а геометрические построения чем-то напоминали игру. Постепенно он поладил и с грамматикой.