Сеньор Кон-Тики: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Часть первая

ВОЗВРАЩЕНИЕ К ПРИРОДЕ

Когда я впервые пришел к Туру, для нас на антикварном столике лежали сосиски и булочки. А еще стояло пиво — пей сколько влезет. Ведь мы были в доме пивовара! Я никогда не видел родителей Тура и отчаянно боялся, что они вот-вот зайдут. Я вообще боялся взрослых, а особенно родителей своих товарищей, во всяком случае, пока не узнавал их ближе. Тур представил меня своей матери, госпоже Алисон, и ее внешность оправдала все мои опасения: высокая, темноволосая, величественная, как героиня саги, женщина с таким строгим взглядом, что я сразу почувствовал себя виноватым. А когда она заговорила с нами, то оказалась очень веселой и доброй.

Алисон Люнг родилась в 1873 году в Трондьеме, в семье состоятельного коммерсанта. Ей было всего шесть лет, когда умерла ее мать, женщина вялая и болезненная, которой жизнь казалась тоскливой и серой и которая только и мечтала о том, чтобы Иисус поскорее забрал ее к себе из земной юдоли. У Алисон такой пессимизм вызывал отпор и острую ревность к тому, кто грозил отнять у нее мать.

I. Самый смирный ученик

После смерти матери жизнь Алисон сложилась беспокойно и неустроенно. То она жила у двух набожных тетушек, то у деда — отца матери, человека веселого и жизнерадостного. Постоянная смена двух столь разных влияний не могла не родить противоречий в детской душе. Алисон росла чувствительной девочкой, любящей искусство; вместе с тем у нее был острый, пытливый ум. Она много размышляла о виденном и слышанном. Сопоставляла смелые речи деда со строгими воззрениями тетушек, и постепенно у нее сложилось отвращение ко всякой манерности и фальши.

Но особенно сильно на ее мировоззрение и взгляды повлияло пребывание в Англии, куда она попала в юности. Здесь девушка познакомилась с учением Дарвина и после года вольной веселой жизни вернулась домой пламенной поклонницей дарвинизма и с двумя чемоданами тончайшего дамского белья. Дома она с этой поры отстаивала свое право на свободную жизнь, а это подразумевало вечеринки, рестораны, кавалеров и утренние верховые прогулки, потому что Алисон стала ловкой наездницей.

Когда много лет спустя она встретила владельца пивного завода Тура Хейердала и вышла замуж за него, у нее уже было позади два неудачных брака. В первом браке она родила одного ребенка, во втором — трех. Хейердал же был женат один раз, у него было трое детей. Род Хейердалов происходил из известной обширными лесами области на границе Швеции. Тур Хейердал рано остался без отца, но крупное наследство позволило ему получить хорошее образование. Он изучал химию в Высшем техническом училище в Трондьеме, потом пивоварное дело в Германии, где и женился на дочери владельца пивного завода. В 1892 году он возвратился на родину, а через два года вложил большую часть отцовского наследства в покупку пивного завода в Ларвике, маленьком приморском городе у входа в Ослофьорд.

Приезд Хейердала был словно дуновение свежего ветра в дремлющем городке, жившем воспоминаниями о былом величии. Личное обаяние помогло Хейердалу быстро приобрести друзей и завоевать популярность. Его кипучая энергия напоминала о людях эпохи Возрождения. Когда он приходил к кому-нибудь в дом, все комнаты наполнялись жизнью. Когда он уходил, без него становилось пусто. Он обладал открытым, общительным нравом, любил людей, и глаза его всегда улыбались. Когда Хейердал шел по улице, все женщины оборачивались. Рабочие пивного завода ценили его за предупредительное и доброе отношение.

Вскоре оказалось, что Хейердал не только искусный пивовар, но и хороший коммерсант. Правда, жизнь с немкой сложилась неудачно, и, когда Хейердал познакомился в столице с Алисон, его первый брак уже был расторгнут. Разрыв с первой женой и новая женитьба вызвали переполох в Ларвике, где разводы в ту пору были редкостью. Но виновники переполоха не обращали на это внимания. Он был слишком занят у себя на заводе и на выборных должностях, она увлекалась гобеленами, работой в музее и коллекционированием редкостей. Оба пренебрегали молвой и собирали вокруг себя друзей из числа людей просвещенных, обладающих широким кругозором.

Шестого октября 1914 года в доме 7 по Каменной улице грянула в потолок пробка от шампанского. Появился на свет Тур-младший — великое событие для уже немолодых супругов. Роды прошли благополучно, и отец, сидя около роженицы, чокнулся с ней за здоровье и счастье сына. Позже он не раз говорил, что этот день был самый счастливый в его жизни. К сожалению, счастье длилось недолго. Сгустились тучи, а в пасмурную погоду все выглядит как-то мрачнее.

Впрочем, для маленького Тура детские годы были такими же радостными и светлыми, как для большинства детей. Первое, что он помнит, — свет, много света над берегом, где он прыгал с опрокинутой лодки на теплый песок. Еще сильнее запомнилась острая радость открывателя, которую он испытал, когда, просеивая между пальцами золотистый песок, вдруг увидел, что многие песчинки не что иное, как крохотные раковины всевозможных форм. Уткнувшись в них носом, он перенесся в причудливый мир удивительных созданий, о которых никто из взрослых ему не рассказывал. И Тур был в отчаянии, когда безжалостные родители увели его они не видели открытого им крохотного мира.

Известно, воспоминания детства обычно определяются яркостью впечатлений, а не осознанным стремлением что-то запомнить. Это можно сказать и о первых воспоминаниях Тура. Но вместе с тем он очень рано, еще до школы, старался прочно запечатлеть в памяти разные случаи, чтобы помнились долго. С годами он развил в себе редкую способность помнить то, что считал важным.

Игра в песке — только одна из картинок, которые Тур в любую минуту может извлечь из тайников памяти и вновь увидеть их глазами ребенка, словно и не было всех этих лет. А вот другой памятный эпизод. Когда Туру было пять лет, он вместе с матерью побывал в Музее научного общества в Трондьеме. Здесь он увидел всевозможных животных, больших и маленьких, гладких и косматых, живописных и необычных. Этот случай сыграл важную роль, он подал Туру мысль устроить у себя «Дом животных» — собственный маленький музей.

Яркие воспоминания связаны у него с одним уголком, который лежал метрах в ста от дома. Несколько десятков лет назад здесь между высокими тополями и соснами был живописный пруд. Этот пруд некогда принадлежал графу Гюльденлеве, наместнику датского короля в Норвегии. Когда Хейердал поселился в Ларвике, он купил и пруд, и гору к югу от него, и это место стало для Тура-младшего ожившей сказкой. Чуть не каждый день он семенил сюда со своей няней Лорой и изо всех силенок карабкался на гору. На вершину вели старые, обросшие мхом ступеньки. Идти по ним было непросто — иных ступенек не хватало, а мальчик был очень мал. Но он упрямо лез вверх и достигал цели. В ямах на вершине рос мох и короткая, угнетенная ветром трава. Мальчик мог часами лежать на животе, рассматривая обитателей этих карликовых дебрей.

Седая няня Лора, с добрым и даже красивым, несмотря на морщины, лицом, была верным стражем. Если не было поблизости отца или матери, Лора не спускала глаз с мальчика. Когда у нее было время, она читала ему вслух, а то, подоткнув юбку, ударяла ногой по мячу так, что камни летели. Няне Тур поверял свои мысли, а ее комната была настоящей мечтой мальчишки. В молодости няня была просватана за моряка, который, возвращаясь из чужих стран, привозил ей всякие удивительные вещицы — часы с необычным заводом, корабль, чудом засунутый в бутылку, зеленый стеклянный шар от рыболовных сетей. Но всего чудеснее — створка жемчужницы и две больших раковины. Когда маленький Тур подносил к уху раковину, он слышал в ней странный шелест. Лора говорила, что это отзвук шума волн у далеких берегов.

В раннем детстве Тур мало общался с одногодками, но, хотя мальчик почти все время проводил со взрослыми, мир его вовсе не был однообразным. В комнатах он видел вокруг себя старинную мебель, предметы искусства и учился ценить прекрасное. И комнаты эти редко пустовали. Сюда приходили друзья дома, среди них были художники, и многое в их беседах давало пищу размышлениям мальчика.

А летом укладывали чемоданы, и семья отправлялась в путь — в столицу, или к родным, живущим в разных концах страны, или в какой-нибудь из горных домиков Хейердала. Сюда приезжали погостить и взрослые дети Алисон от прежних браков — Лейф, Тюлли, Якоб и Ингрид. Все они уехали от матери, когда Туру еще не исполнилось четырех лет. Поэтому он рос один, и с ним носились, берегли его, даже слишком. Во многом расходились родители, но в одном они были согласны — мальчик должен получить все, что они ему могут дать. Они все больше отдалялись друг от друга, но сын оставался любимцем обоих.

Владелец пивного завода Хейердал был в расцвете сил, полон энергии и замыслов. Но с годами душа его все больше раздваивалась. Во всяком случае в кругах, где он вращался, смотрели на него по-разному, совсем по-разному. Деловые люди считали его искусным и честным коммерсантом. Рабочие любили щедрого и простого в обращении хозяина. Друзьям нравились его веселый нрав и широта взглядов. Обыватели называли Хейердала повесой. А некоторые, те немногие, кто знал его в серьезные минуты, уверяли, что за этой улыбкой и бесшабашностью, как за броней, скрывается нота религиозности. Возможно, все они были правы. Возможно, сумма всех оценок давала верную картину. Одно несомненно: у этого властного и мужественного человека оказались слабости, которые сделали его сильно уязвимым. Эти слабости вместе с искренним преклонением перед личностью госпожи Алисон, наверно, и привели к тому, что он предоставил ей чуть ли не полную волю воспитывать младшего сына. Лишь изредка и очень осторожно отец пытался направить мальчика на путь, который считал для него лучшим.

Госпоже Алисон было уже под пятьдесят, она сложилась в сильного и полноценного человека. Порывы своей пылкой души она обуздывала непреклонной волей, а ее требования правды и искренности были так высоки, что отвечать им могла разве только она сама. Она всегда или почти всегда точно знала, что правильно, а что неправильно, и эта уверенность с годами неизбежно породила известную нетерпимость к другим людям, в том числе к мужу. Отношения супругов все сильнее осложнялись.

С самого начала госпожа Алисон взялась за воспитание маленького Тура с редкой для того времени целеустремленностью. Она всячески о нем заботилась, хотя это и не выливалось в ласку и тепло. Мать его никогда не обнимала, не сажала к себе на колени в сумеречный час, вообще избегала выражений чувств. Зато она всегда была начеку против возможных опасностей, всегда искала способы и средства сделать его здоровым и крепким. Младший сын занял главное место в ее жизни. Его она должна вырастить сильным и честным, непохожим на тех мужчин, которых она видела и знала. Странно, что это не мешало ей быть очень непоследовательной. С одной стороны, ей хотелось вырастить настоящего мужчину. С другой стороны, она старалась продлить детство мальчика.

Часы, распорядок дня играли важную роль. Тур ложился спать раньше своих сверстников, а утром вставал в строго определенное время. И отправлялся в уборную, где хочешь не хочешь надо сидеть, пока не очистишь кишечник. Чистота — добродетель, твердили ему утром и вечером. Пить из чужого стакана, есть чужой вилкой или ложкой строго воспрещалось. Кормили его только тем, что считалось здоровой пищей. Мать решила, что козье молоко питательнее коровьего, и купила двух коз, которых держали в старой конюшне при пивном заводе, что, естественно, было событием для всех мальчишек в округе. А Тур-младший не только пил вволю козьего молока, но и играл с косматыми «кормилицами».

В первые годы общение с другими детьми сильно ограничивалось постоянным надзором. Чаще всего он играл один, для чего у него были игрушки и животные, подаренные родными. Даже выбор игрушек определялся замыслами и склонностями матери. Он получал вырезанных из дерева ящеров и других доисторических животных. Или игрушечных обезьян и жирафов, слонов и крокодилов. Кукольных негров и индейцев, книжки про зверей, про тропические острова. Когда мальчик научился читать, ему дарили труды по географии и истории, книги про чужие страны и народы. В конце концов он так сжился с миром диких народов, что на рождество просил, чтобы ему клали под елку кокосовый орех — не как подарок, а как символ природы и первобытной жизни. До шести-семи лет он каждый вечер засыпал в обществе игрушечных обезьян и мишек. Возвращаясь из заграничных поездок, отец непременно привозил младшему сыну подарки — чучела животных, коллекции бабочек и других насекомых. Животные, растения, первобытные народы занимали Тура с детства, и глубокий интерес к ним остался у него на всю жизнь.

Мать не довольствовалась только тем, что поощряла интерес мальчика ко всему, связанному с природой. С не меньшим рвением она воспитывала в нем отвращение ко всякому подлогу. Поэтому он с малых лет невзлюбил разные брошки и побрякушки, делая исключение лишь для бесхитростных украшений из камня, орехов и раковин. Косметика противоестественна, а потому тоже безобразна. Может быть, отвращение ко всему искусственному было причиной того, что Тур много лет холодно относился к поэзии и песне. Но изобразительное искусство его привлекало, и дома были только рады, когда у него рано обнаружился талант к резьбе по дереву и рисованию.

Первые четыре-пять лет Тур был почти только со взрослыми. А так как ему недоставало общества сверстников, он все чаще предавался мечтаниям. Вечерами, когда родители думали, что сын спит, он сидел на подоконнике спальной и любовался видом. Внизу простирался сад, а дальше — нестройный узор белых домиков и заманчивых площадок, где другие дети продолжали играть, когда его уже отправляли в постель. Под косогором лежала гавань, и длинные деревянные пирсы были словно указатели в мир, знакомый ему только по книгам. От западного пирса точно по расписанию отходили рейсовые суда, в том числе пассажирские. Судовые колокола звонили так громко, будто висели в его комнате. Когда-нибудь он сам соберется в путь… Уедет от осени, от сумрака. Вдали, где кончался залив и небо неприметно сливалось с морем, начиналась сказка. «Когда я вырасту и буду сам себе хозяин, — говорил Тур, — буду делать все, что захочу, и уеду к пальмам и негритятам».

Какой-нибудь пустяк, самое незначительное событие давали толчок размышлениям, уносившим его далеко-далеко. Он так ярко представлял себе всякие приключения, что они вполне ему заменяли действительность. Дети других народов и звери были главным в его мечтах, и путешествовал он каким-нибудь необычным способом. Однажды Тур играл в ванной со скорлупой кокосового ореха. На беду, он, уходя, забыл завернуть кран, и вода просочилась в жилые комнаты. С тех пор его грезы часто начинались с того, что он до отказа открывал кран в ванной, забирался на свою кровать и затаив дыхание ждал. Сейчас из ванной вырвется волна, подхватит кровать, закружит ее и понесет через окно, вниз по косогору, прямо во фьорд. Гляди-ка, обломок доски плывет — чем не весло! И вот он уже лихо гребет, спеша к своим друзьям — индейцам, китайцам и негритятам.

Как ни беспечны были его грезы, на деле Тур тяготился своим одиночеством. Вот если бы у него был брат или сестра, чтобы в тихие часы, когда весь дом спит, делиться своими секретами и мечтами! По сей день он часто видит мысленным взором спальную в старом доме — просторная комната, пустые белые стены, шкаф, печь, в темной нише в дальнем конце стоит за ширмой кровать матери, больше ничего.

Пытаясь заснуть, он чувствовал, как страх подкрадывается к нему из всех углов, из мрака за окном, даже из конюшни в красном сарае, откуда он, погасив свет, всегда выскакивал в панике. Особенно жутко было в осенние и зимние вечера. Ветер с моря завывал в узких улочках, веревка противно и нудно хлестала о флагшток в саду. Он все годы был уверен: точно так же веревка хлестала в ту ночь, когда он родился, хотя ему никто не рассказывал ничего такого, и на самом деле этого, может быть, вовсе и не было.

Сам дом тоже жил и говорил. То стена зашуршит. То балка щелкнет или скрипнет ступенька. У каждой ступеньки на лестнице, ведущей в комнату Тура, был свой голос. Он знал их все, голоса были его друзьями, потому что почти всегда предвещали хорошее. Как заслышит их — значит, сейчас тихо отворится дверь и покажется лицо отца, веселое, ласковое, губы произнесут неслышное, «тсс». Наступал их «секретный» час. После вечерней молитвы отец присаживался на кровать Тура и полушутливо, полусерьезно говорил обо всем прекрасном и добром на свете, и родная рука медленно гладила русые волосы, пока у мальчика не начинали слипаться веки.

Эти минуты связывали Тура с отцом, у них была общая тайна.