От межколониальных конфликтов к битве империй: англо-французское соперничество в Северной Америке в XVII-начале XVIII в.: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В ходе войн конца XVII — начала XVIII в. ситуация несколько изменилась. Англичане, а отчасти и французы несколько раз направляли к берегам Североамериканского континента более или менее крупные соединения. Однако даже самое мощное из них — английская эскадра контр-адмирала X. Уолкера, отправленная в 1711 г. на завоевание Квебека, состояла всего из 15 боевых кораблей всех классов, тогда как в водах Старого Света в отдельных сражениях в то время уже сталкивались флоты, насчитывавшие до ста кораблей.

Что касается самих колоний, то своими собственными военно-морскими силами в полном смысле этого слова обладал лишь Массачусетс, где существовала так называемая провинциальная галера (Province Galley). В то же время и в английских, и во французских колониях имелось определенное количество вооруженных частных судов, которые в военное время выступали как каперы.

С флотом напрямую связана проблема обеспечения, защиты и контроля над морскими коммуникациями, являющаяся ключевой для любой заморской империи того времени. На всем протяжении рассматриваемого нами периода в Северной Атлантике сохранялось более или менее устойчивое равновесие сил. Каким бы ни было соотношение морской мощи Англии и Франции в XVII — начале XVIII в. в целом (на этот счет среди историков продолжаются ожесточенные споры), в любом случае ни одна ни другая (ни какая-либо третья) держава вплоть до 1713 г. не была столь сильна, чтобы в военное время полностью перерезать связь метрополий с их Североамериканскими колониями (собственно говоря, такая задача тогда даже никогда и не ставилась). В то же время наметившееся на рубеже XVII-XVIII вв. определенное превосходство англичан (выступавших в то время в союзе с голландцами) на море над французами, позволяло первым перебрасывать в колонии, в том числе и в Северную Америку, пусть в целом и небольшие, но все же более крупные морские силы, чем их соперникам.

Английская и французская колонизация Северной Америки представляли собой сложный многоплановый процесс с чрезвычайно пестрым и широким составом участников, процесс, на который оказывало влияние множество факторов самого различного свойства. Различия в подходах общества и государства к колониальной экспансии, отличия во внутренней структуре колониальных владений, неодинаковые отношения с коренными жителями Нового Света, разная военная организация и другие отмеченные нами факты — все это влияло на взаимоотношения и соперничество двух держав и их подданных.

Глава 2.

НОВЫЙ СВЕТ В ПОЛИТИКО-ПРАВОВЫХ ПРЕДСТАВЛЕНИЯХ АНГЛИЧАН И ФРАНЦУЗОВ

Современники рассматриваемых нами событий представляли себе ситуацию, сложившуюся в Северной Америке в XVII — начале XVIII в., несколько иначе, чем мы. Причиной этого были как искренние и/или невольные заблуждения, так и сознательное искажение истины, а также политические концепции, стереотипы мышления и т.п.

«Три основания» испано-португальской монополии на колониальную экспансию

Вместе с первыми шагами англичан и французов на колониальном поприще встал вопрос о «законности» их действий с точки зрения международного права того времени. Поскольку Англия и Франция заинтересовались заморскими сюжетами позднее держав Пиренейского полуострова, им пришлось столкнуться с теми правилами и нормами, которые уже были установлены лидерами — испанцами и португальцами, желавшими юридически закрепить за собой монополию на эксплуатацию заморских земель и «закрыть» их для всех потенциальных конкурентов. Свою позицию и свои притязания Мадрид и Лиссабон основывали на трех аргументах: папских пожалованиях, международных соглашениях, праве первого открытия.[225]

Первые буллы, касающиеся политического статуса территорий, расположенных за пределами Европы, увидели свет еще в середине — второй половине XV в. Они были адресованы португальцам и закрепляли за ними исключительное право на экспансию в Атлантическом океане в южном и западном направлении «вплоть до Индий».[226] В 1493 г. сразу же после возвращения первой экспедиции Колумба Католические Короли добились от папы Александра VI издания четырех так называемых Александрийских булл («Inter Caetera №1», «Inter Caetera №2», «Eximae Devotionis», «Dudum Sequidem»), где речь шла о правах кастильцев на «земли и острова», открытые Великим Генуэзцем.[227] Согласно булле «Inter Caetera №2» все земли, расположенные к западу от меридиональной линии, проведенной в «Океанском море» в 100 лигах к западу от Азорских островов и островов Зелёного мыса, также должны были стать владением Фердинанда и Изабеллы. Прежние права португальцев при этом были существенно урезаны.[228]

Говоря о буллах, нам важно отметить, что, во-первых, во всех случаях те или иные пространства (как суша, так и море) объявлялись владением только одной державы, которая получала монопольное право на их завоевание, освоение, эксплуатацию, христианизацию и т.д. Во-вторых, пожалования носили спекулятивный характер, касаясь не только земель и вод, известных в то время европейцам, но и тех, которые еще могли быть обнаружены в будущем.

Существует несколько точек зрения по вопросу о том, в каком именно качестве выступал Святой Престол, издавая подобные документы, — как носитель высшей юрисдикции над всем земным шаром, как гарант и источник международного права, как главный «эксперт» в вопросах, касающихся отношений с язычниками, или, наконец, просто как арбитр между португальцами и кастильцами.[229] Однако независимо от этого Александрийские буллы являлись установлениями, с которыми до поры до времени были вынуждены считаться все европейские державы.

В то же время сами заказчики этих булл — Фердинанд и Изабелла — не считали их единственным, а главное достаточным обоснованием своих прав, понимая, что им необходимо добиться их признания со стороны другой заинтересованной стороны — Португалии. В результате длительных кастильско-португальских переговоров, в которых принимали участие не только дипломаты, но и лучшие географы двух стран, 7 июля 1494 г. был подписан Тордесильясский договор, урегулировавший отношения двух колониальных держав.[230]

В договоре речь шла о разграничении португальских и кастильских владений. Их граница должна была проходить с севера на юг («от полюса до полюса») на расстоянии 370 лиг от островов Зеленого Мыса. При этом стороны условились, что «все, что уже было открыто или будет открыто королем Португалии или его кораблями, будь то острова или материки к востоку от этой линии и внутри нее на севере и на юге, принадлежало названному сеньору — королю Португалии и его преемникам на веки вечные, и чтобы все острова и материки как открытые, так и те, что будут открыты королем и королевой Кастилии и Арагона или их кораблями к западу от названной линии, на севере и на юге, принадлежали означенным сеньорам — королю и королеве и их преемникам на веки вечные». Стороны брали на себя обязательства «не отправлять никаких кораблей» во владения друг друга, а также «не совершать открытий и завоеваний и <…> не вести торговлю за разделительной линией». Поскольку кастильские суда, направляясь к своим владениям, должны были следовать через португальские воды, было оговорено, что в случае, если они совершат там какие-либо открытия, эти острова или земли все равно будут считаться владением Лиссабона.

Некоторые специалисты считают, что Тордесильясский договор не разделил земной шар между Кастилией и Португалией, но лишь указал соперникам различные пути открытия новых земель.[231] На наш взгляд, это не так. В тексте договора было четко определено, что «все моря и земли», расположенные в соответствующих «половинках» планеты за пределами Европы, являются «владениями» той или другой державы.

Заключив Тордесильясский договор, Кастилия и Португалия признали друг за другом право на осуществление колониальной экспансии и поделили (конечно весьма условно) весь внеевропейский мир. В договоре содержалось упоминание о том, что он не распространяется на земли, находящиеся в «действительном и реальном владении других христианских государей» (тогда эта оговорка была связана прежде всего с тем, что европейцы еще надеялись найти в Азии мифические христианские народы); однако о других европейских державах там ничего не говорилось, и поскольку «свободного места» на Земле договор не оставил, все они автоматически исключались из колонизационного процесса. Кроме того, из договора вытекал принцип «закрытого моря» («mare clausum»), закрывавший кораблям «третьих» стран доступ в моря и владения монархов Пиренейского полуострова.

Тордесильясский договор стал центральным звеном сформировавшегося в Западной Европе подхода к проблеме политического статуса территорий, расположенных за ее пределами. В 1506 г. его положения были подтверждены буллой «Еа quae», что свидетельствовало о полном одобрении Святым Престолом произведенного Кастилией и Португалией раздела мира.

Помимо положений папских булл и международных договоров (в 1529 г. Тордесильясский договор был дополнен Сарагосским договором, установившем границу между владениями Мадрида и Лиссабона в Тихом океане) пиренейцы обосновывали свои притязания на заморские земли так называемым правом первого открытия. Под этим подразумевался не просто тот факт, что подданные того или иного монарха первыми достигли какого-либо участка побережья, но что при этом они, во-первых, были облечены необходимыми полномочиями, а во-вторых, произвели и должным образом зафиксировали комплекс символических действий, свидетельствовавший о том, что они «официально» вступили во владение открытой ими территорией. Правда, португальцы обычно ограничивались тем, что устанавливали на видных местах падраны — столбы, увенчанные крестами, служившие одновременно ориентирами и символами их присутствия. Зато испанцы разработали целый церемониал, включавший торжественное провозглашение «вступления во владение» той или иной территорией от имени Католических Королей (позднее в таких случаях стала произноситься специальная проповедь, написанная членом Совета по делам Индий X. Л. де Паласиосом Рубиосом[232]), составление и нотариальное заверение соответствующих протоколов, вынос знамен и т. п. Так, например, Колумб, в момент своей первой высадки позвал «капитанов и всех прочих <…> в том числе Родриго д'Эсковедо [правильнее де Эсковадо. — Ю. А.], экривано [т.е. нотариусом. — Ю. А.\ всей флотилии <…> и сказал им, чтобы они под присягой засвидетельствовали, что он первый вступил, как оно воистину и было, во владение этим островом от имени короля и королевы, его государей, свершив при этом все формальности, какие требовались; более подробно это отмечено в актах, которые здесь же были составлены в письменном виде».[233]

Александрийские буллы, Тордесильясский договор, казавшийся безусловным приоритет Колумба — все это давало испанцам неоспоримое, с их точки зрения, право заявлять: «По дару Святого Апостольского престола и другим справедливым и законным правам мы являемся господами Западных Индий, островов и материка в Океанском море».[234] Такой построенный на сочетании весьма разнородных аргументов подход к проблеме политического статуса земель, становящихся объектом колониальной экспансии, был безусловно связан с переходным характером эпохи, когда средневековые установления сочетались с рационалистическими доводами нового времени. Данный подход отличался, во-первых, всеобъемлющим «глобальным» (и в то же время спекулятивным) характером, так как, несмотря на то что на картах того времени имелось множество белых пятен, он распространялся па весь Земной шар. Во-вторых, он был сугубо европоцентристским (или колониальным) и не признавал наличия каких-либо прав у населения захватываемых земель. В-третьих, такой подход был кастильско-поругальским, поскольку только эти две державы получали право действовать за пределами Европы. В-четвертых, он был закрытым (или монополистическим), ибо даже «законные» участники колонизационного процесса — пиренейцы — не могли посещать владения друг друга, не говоря уже о подданных других монархов. Наконец, в-пятых, и это для нас самое важное, данный подход с самого начала выделял заморские земли в сферу действия особых международно-правовых норм, установленных европейцами (в том числе и для самих себя), европейских по своему происхождению, но отличных от тех, которые действовали в Западной Европе.

Данный подход был теоретически обоснован в работах ряда ведущих испанских мыслителей того времени. Однако если конкретные методы и формы колониальной политики Мадрида обсуждались и критиковались ими весьма активно, само по себе испанское владычество над Новым Светом практически не подвергалось сомнению. Разница состояла лишь в том, что в первой половине XVI в. X.Л. де Паласиос Рубиос, М. де Пас и другие испанские «эксперты» отстаивали притязания Мадрида, исходя из идеи папского суверенитета над Земным шаром. В дальнейшем во второй половине XVI — начале XVII в. акцент стал делаться на цивилизаторских и миссионерских задачах, поставленных перед испанцами напой (Г. Лопес).[235]

Определенные сомнения в справедливости установлений Александрийских булл и Тордесильясского договора впервые прозвучали в трактатах Ф. де Виториа, которого можно назвать первым теоретиком, рассмотревшим вопрос о месте Нового Света в международных отношениях. В своих произведениях («De Indis», «De jure belli», «De potest ate civili» и др.) он поднял ряд важных проблем, и, в частности, впервые указал на то, что индейцы являются политически организованными народами и, как и другие народы Старого Света, подчиняются человеческому закону (jus gentium).

Нам прежде всего нужно обратить внимание на то, что Виториа не признавал папского суверенитета над миром. Он считал, что власть понтифика касается только вопросов религии и ее распространения. Кроме того, Виториа был сторонником принципа «права наций» и равенства всех государств, в том числе в отношении торговли и мореплавания. В соответствии с этим все заморские земли, по его мнению, могли свободно посещаться европейцами. Однако Виториа все же отстаивал монопольный характер присутствия испанцев в Индиях, обосновывая его тем, что только им папа передал право проповедовать индейцам христианство, а значит остальные христианские народы должны подчиниться этому решению. Идеи, близкие взглядам Виториа, высказывал другой испанский автор Ф. Суарес, считавший, что папа имеет право распределять поле миссионерской деятельности между христианскими государями.

Как мы увидим ниже, стремясь прорваться к «колониальному пирогу» и получить в нем свою долю, англичане и французы начали критиковать и оспаривать аргументы пиренейцев и выдвигать собственные доводы, которыми они обосновывали «законность» своих заморских предприятий. Однако при этом они не могли не испытать сильнейшего влияния вышеописанного подхода, которым руководствовались их главные конкуренты и хотя бы частично не воспринять некоторых его элементов. Испанские и португальские концепции являлись своего рода фундаментом, от которого другие европейские колониальные державы «отталкивались» вплоть до конца XVIII в.

Первые выступления англичан и французов против испано-португальской монополии на колониальные захваты

В середине 1490-х годов — первой трети XVI в. рассмотренный выше подход отражал реальную расстановку сил, имевшую место в Европе и ее окрестностях. Ни Англия, ни Франция, ни какие-либо другие государства не осмеливались в открытую посягать на притязания пиренейцев, освященные авторитетом Святого престола и подкрепленные внушительной военной и морской мощью.

Единственным исключением может считаться патент, выданный в 1496 г. Генрихом VII Джону Каботу и его сыновьям, которые получили разрешение совершать плавания под английским флагом «во все стороны <…> восточного, западного и северного моря <…> для нахождения, открытия и исследования островов, стран областей или провинций, принадлежащих язычникам или неверным, в какой бы части света они ни находились, если до этого они были неизвестны христианам». Патент также давал им право «владеть всеми открытыми ими поселениями, городами, замками и островами, которые они смогут покорить…».[236]

Данный документ прямо нарушал Тордесильясский договор и александрийские буллы. Правда, Генрих VII сделал две важные оговорки: во-первых, перечисляя возможные направления путешествий Кабота, он не упомянул о «южном», справедливо считая его главным для испанской и португальской экспансии; во-вторых, разрешил мореплавателю захватывать только земли, еще не известные европейцам. Можно также заметить, что английский король, видимо, не придавал большого значения данному патенту и тем более не рассматривал его как вызов Испании и Португалии (с которыми, кстати, Лондон в то время поддерживал мирные и даже дружеские отношения). Это подтверждается тем, что Генрих VII не делал секрета из путешествий Кабота и даже обсуждал их с послом Католических Королей Р. Гонсалесом де Пуэблой и испанским дипломатом П. де Айялой.[237]

В свою очередь, реакция пиренейцев на эти события была достаточно спокойной и свелась лишь к нескольким довольно невнятным заявлениям дипломатов и разговорам о необходимости отправить экспедицию в район, который посетил Кабот. Это несомненно было связано, с одной стороны, с тем, что земли, найденные англичанами в северо-западном «углу» Атлантики, не содержали никаких больших богатств и находились очень далеко от магистральных направлений экспансии Мадрида и Лиссабона, а с другой — с тем, что начатое Каботом открытие и исследование северо-восточного побережья Североамериканского континента ни в тот момент, ни в последующие десятилетия не получило какого-либо развития (уже очень скоро о мореплавателе забыли не только в Европе, но и в самой Англии[238]). О географическом и политическом значении экспедиций Кабота[239]заговорили лишь с конца XVI в., когда англичанам потребовались аргументы для подкрепления своих притязаний на Североамериканский континент и колониальную экспансию в целом.

Испанское и португальское правительство обращали мало внимания на северо-восточную оконечность Северной Америки не только потому, что там не было никаких намеков на золотые и серебряные рудники. Другая причина заключалась в том, что найденная Каботом в 1497 г. «Первая увиденная земля» (Terra prima vista — участок побережья где-то между Лабрадором и полуостровом Новая Шотландия) располагалась в районе ньюфаундлендских отмелей, которые уже на рубеже XV-XVI вв. (а может быть и еще раньше) активно посещали рыбаки из многих европейских стран. Для нас здесь важно отметить то обстоятельство, что тогда эти места вовсе не рассматривались как часть какого-то особого «Нового Света», а считались своего рода «продолжением» Европы (вроде Исландии, Гренландии и т.п.). Дело в том, что вплоть до середины 20-х годов XVI в. большинство европейцев не подозревало, что относящаяся к испанским Западным Индиям Флорида и столь разительно отличающаяся от нее «Земля трески» (т.е. ньюфаундлендское побережье), на которую одно время серьезно претендовали португальцы,[240] являются частями одного и того же континента!

Однако все это не принижает большого исторического значения того факта, что именно Джон Кабот был первым европейцем, который в послеколумбову эпоху достиг Североамериканского побережья. При этом он обладал официальными полномочиями от английского короля и совершил церемонию вступления во владения открытой им «Первой Увиденной Землей», вынеся на берег английский флаг и штандарт Святого Марка (Кабот был гражданином Венецианской республики). Как образно и очень точно выразился американский историк Дж. Фиске, экспедиция Кабота прозвучала «краткой нотой, имеющей роковое значение»; она «подобно музыкальной теме Рока в операх Вагнера <…> предсказала грядущую катастрофу Испании и Португалии», однако «должны были пройти долгие годы, прежде чем развились все следствия» этого события.[241]

Как уже отмечалось на протяжении «эпохи исследования без колонизации» (т.е. с конца XV — до начала XVII в.) интерес Англии и Франции к колониальной экспансии вообще и в Северной Америке в частности проявлялся неравномерно и скачкообразно. На берегах Туманного Альбиона после краткого всплеска конца 1490-х — начала 1500-х годов, связанного с вышеупомянутыми экспедициями Джона Кабота и попыткой создания англ о-португальского синдиката для эксплуатации рыбных ресурсов Ньюфаундлендских отмелей, вплоть до 70-80-х годов XVI в. власти не проявляли большого интереса к заморским предприятиям и не совершали каких-либо акций, которые можно рассматривать как вызов испанским и португальским притязаниям (речь не идет об их подданных, действовавших на свой страх и риск).

[225] Подробно см.: Акимов Ю.Г. От папских булл к первому «разделу мира»: международно-правовой статус колониальной экспансии европейцев во второй половине XV в. // Исследования международных отношений: Сб. статей. СПб., 2004. С. 4-16.

[226] Буллы, относящиеся к заморским землям, издавались еще в 30-е годы XV в. Евгением V и Мартином V, однако они больше напоминали установления эпохи крестовых походов (см.: Chaunu P. Conquete et exploitation des Nouveaux Mondes (XVI-e siecle): 2-е ed. Paris, 1969. P. 250-251). Качественно иной характер носила булла Николая V «Romanus Pontifex», изданная в 1455 г. За ней последовали «Inter Caetera» Каликста III (1456) и «L’Eterni Regis dementia» Сикста IV (1481). Текст этих булл см.: European Treaties Bearing on the History of the United States and its Dependencies: In 4 vols / Ed. by F. G. Davenport. Vol. 1. Washington, 1917-1936. P. 9-32, 42-55. Подробнее см.: Акимов Ю.Г. От папских булл… С. 5-6.

[227] Полный текст всех четырех булл см.: European Treaties… Vol. I. P. 56-83; русский перевод основной части буллы «Inter Caetera № 2» см.: Булла Inter Caetera.№2. 4 мая 1493 г. // Путешествия Христофора Колумба: Дневники, письма, документы / Пер. с исп. и коммент. Я.М. Света, под ред. и со встун. статьей И.П. Магидовича. М., 1961. С. 236-239.

[228] См.: Булла Inter Caetera Л.2. 4 мая 1493 г. // Путешествия Христофора Колумба. С. 268.

[229] Различные точки зрения см., напр.: Wekmann L. Las Bulas Alejandrinas de 1493 у la teoria poh'tica del Papado Medieval: Estudio de la supremacfa papel sobre islas. Mexico, 1949; Vander Linden H. Alexander VI and the Demarcation of the Maritime and Colonial Domain of the Spain and Portugal, 1493-1494 // American Historical Review. 1916. Vol. XXII, No 1. October.

[230] См.: European Treaties… Vol. I. P. 84-100; русский перевод основной части договора см.: Тордесильясский договор между королями Испании и Португалии о разделе мира. 7 июня 1494 // Путешествия Христофора Колумба. С. 368-370.

[231] Магидович И.П., Магидович В.И. Очерки по истории географических открытий: В 5 т. Т. II. М., 1983. С. 24.

[232] Текст этой проповеди приводит А. де Эррера, см.: Herrera A. de. Historia general de los hechos de los castellanos en las Islas i tierra firme del Mar oceano: 2 vols. Vol. I. Madrid, 1601. Dec. I. Lib. X. Cap. VII. P. 348.

[233] Дневник Христофора Колумба // Путешествия Христофора Колумба. С. 90-91.

[234] Цит. но: Elliott J. H. The Old World and the New, 1492-1650. Cambridge, 1970. P. 80.

[235] См.: Parry J. The Spanish Theory of Empire in the Sixteenth Century. Cambridge, 1940. P. 12-14.

[236] Pro Johanne Caboto et filiis suis. Super Terra Incognita Investiganda // Harrisse H. Jean et Sebastian Cabot. Paris, 1882. App. IV. P. 313-315.

[237] Это следует из донесения Пуэблы 1496 г. (само донесение не сохранилось, но известен ответ на него) и письма Айялы Фердинанду и Изабелле от 25 июля 1496 г. См.: Harrisse H. Op. cit. App. V. Р. 315; Арр. XIII. Р. 329-330.

[238] См.: Morison S. E. European Discovery of America. The Northern Voyages. A. D. 500-1600. New York; Oxford, 1993. P. 430.

[239] О ходе и результатах самих экспедиций Дж. Кабота см. подр.: Акимов Ю.Г. Очерки… С. 21-25.

[240] О португальской экспансии в этом регионе см. подр.: Акимов Ю.Г. Экспедиция Фагундеша и попытка основания португальской колонии в Северной Америке в 20-е годы XVI в. // Мир Лузофонии: Материалы международной научной конференции (15-17 октября 1998 г.). СПб., 2001. С. 181-186.

[241] Фиске Дж. Открытие Америки. С кратким очерком древней Америки и испанского завоевания: В 2 т. Т. II. М., 1892. С. 1.