Гилд одобрительно кивнул.
— Это факт. — Он поудобнее устроился на стуле и доброжелательным тоном спросил: — Откуда у тебя ключ?
— Отец прислал мне его в письме. — Гилберт достал из кармана белый конверт и протянул его Гилду.
Я зашел лейтенанту за спину и через его плечо взглянул на конверт. Марки на нем не было, а адрес был напечатан на машинке: «Мистеру Гилберту Уайнанту, гостиница «Кортлэнд».
— Когда ты получил это письмо? — спросил я.
— Оно лежало на стойке администратора, когда я вернулся вчера часов около десяти вечера. Я не спросил служащего, как долго оно там находилось, но, по-моему, когда я выходил вместе с вами, его там еще не было, иначе мне бы его передали.
В конверт были вложены две страницы, на которых уже знакомым шрифтом был неумело напечатан текст. Мы с Гилдом принялись читать вместе:
Твой отец.
Размашистая, сделанная чернилами подпись Уайнанта находилась под словами «твой отец».
Гилд ждал, пока я скажу что-нибудь. Я ждал, пока что-нибудь скажет он. Через несколько минут такого молчания лейтенант спросил Гилберта:
— А он звонил?
— Нет, сэр.
— Откуда ты знаешь, — спросил я. — Разве ты не велел телефонистке ни с кем ваш номер не соединять?
— Я… да, велел. Поскольку вы были там, я боялся, что, если он позвонит, вы узнаете, кто это; отец же, как мне подумалось, мог просто передать мне что-нибудь через телефонистку, однако, он так и не позвонил.
— Значит, ты не виделся с ним?
— Нет.
— И он не сообщал тебе, кто убил Джулию Вулф?
— Нет.
— И ты солгал Дороти?
Он опустил голову, уставился в пол и кивнул головой.
— Я… Это… Наверное, я на самом деле сказал так из ревности. — Он посмотрел на меня; теперь лицо его было пунцовым. — Понимаете, раньше Дороти, глядя на меня, полагала, будто практически обо всем я знаю больше, нежели все остальные, и она, видите ли, обращалась ко мне, если хотела узнать что-либо, и всегда поступала так, как я ей говорил, а потом, когда она стала часто видеться с вами, все изменилось. Она уже смотрела снизу вверх на вас и уважала вас больше… то есть, это вполне естественно, и было бы глупо с ее стороны так не делать, поскольку здесь никакого сравнения и быть не может, но я… я, наверное, ревновал и осуждал… ну, не то чтобы осуждал — ведь я и сам смотрел на вас снизу вверх, — однако, мне хотелось как-нибудь вновь произвести на нее впечатление — вы, пожалуй, назовете это бравадой, — и, получив письмо отца, я соврал, будто регулярно встречаюсь с ним, и будто он рассказал мне о том, кто совершил эти убийства, так как я надеялся, что она подумает, будто мне известно то, чего не знаете даже вы. — Гилберт, словно выбившись из сил, остановился и вытер лицо носовым платком.
Мне снова удалось одержать верх в молчаливом поединке с Гилдом, и он, наконец, произнес:
— Ну что ж, по-моему, ничего такого страшного ты не натворил, сынок, если только ты уверен, что не утаиваешь какие-нибудь факты, о которых нам следует знать.
Мальчик покачал головой.
— Нет, сэр, я ничего не утаиваю.
— А тебе ничего не известно о цепочке и ножике, которые твоя мать передала нам?
— Нет, сэр, я и узнал-то о них только после того, как мама вам их отдала.
— Как она себя чувствует? — спросил я.
— О, с ней все в порядке, по-моему, правда, она сказала, что сегодня не будет вставать с постели.
Глаза Гилда сузились.