— Где мама?
— Беседует с полицией.
Он что-то пробормотал — я не уловил, что именно — и вышел из комнаты.
Дороти содрогнулась.
— Меня от него тошнит, — сказала она, а затем, словно опомнившись, снова мрачно уставилась на меня.
— Ты все еще хочешь со мной поговорить?
— Почему вы вдруг так против меня настроились?
— Не говори глупостей. — Я сел на место, где только что сидел Гилберт. — Тебе известно что-либо о том ножике и цепочке, которые якобы нашла твоя мать?
— Нет. Где нашла?
— Что ты хотела мне сказать?
— Ничего… Теперь ничего, — злорадно сказала она, — кроме того, что вы, по крайней мере, могли бы стереть с ваших губ ее губную помаду.
Я стер помаду. Она выхватила у меня носовой платок, затем перекатившись на другую половину кровати, взяла со столика спичечный коробок и зажгла спичку.
— От него сейчас такая вонь поднимется, — сказал я.
— Наплевать, — сказала Дороти, однако спичку задула.
Я взял у нее платок, подошел к окну, открыл его, выбросил платок, закрыл окно и вернулся к кровати.
— Вот так, раз уж ты считаешь, что от этого тебе станет легче.
— Что мама говорила… обо мне?
— Она сказала, что ты в меня влюблена.
Дороти рывком уселась на кровати.
— А что сказали вы?
— Я сказал, что просто-напросто нравился тебе, когда ты была еще ребенком.
Нижняя губа ее задрожала.
— Вы… Вы полагаете, что все дело в этом?
— А в чем же еще?
— Не знаю. — Дороти заплакала. — Они все так издевались надо мной из-за этого… И мама, и Гилберт, и Харрисон… Мне…
Я обнял ее за плечи.
— К черту их всех.
Через некоторое время она спросила:
— Мама влюблена в вас?
— Черт возьми, нет! Она ненавидит меня больше, чем кто-либо другой!