Мирабо: Несвершившаяся судьба : читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Наши принципы также мне это запрещают, — продолжал он, — мы сами пожелали разделения властей. Если же мы соединим в лице министра законодательную власть с властью исполнительной, мы сделаем эту власть игрушкой в руках честолюбивых людей, если таковые окажутся в данном Собрании. Красноречивый гений увлекает вас за собой и подавляет вашу волю. Можно себе вообразить, что он сделает, став министром?

Ланжюинэ подытожил: «Таким образом, если предложение Мирабо будет принято, следует дополнить его такой поправкой: „В течение всего срока действия Собрания и в течение последующих трех лет депутаты не могут получать от исполнительной власти поста, пенсии и продвижения по службе“».

Это выступление вызвало бурные аплодисменты. Блен, один из оппонентов Мирабо, заметил, что добрые слуги государства могут заслужить вознаграждение, и предложил свести поправку Ланжюинэ к следующему:

«Ни один депутат не может состоять в правительстве во все время нынешней сессии».

Раздались крики одобрения: «Браво! Так и нужно! Голосовать!..»

Тогда Мирабо попросил слова, чтобы выступить по поводу этого предложения; он уже знал, что проиграл партию. Как и в 1783 году, во время бракоразводного процесса в Эксе, он, узнав, что осужден, довел ситуацию до абсурда. Он умел великолепно отстаивать гиблое дело. Нужно хотя бы сохранить лицо, если в очередной раз зависть и ненависть посредственностей преградили ему дорогу.

— Я не могу поверить, будто автор предложения серьезно хочет постановить, что в элите нации не может быть хорошего министра, что доверие, оказанное нацией гражданину, должно исключить для него доверие монарха, что, объявляя всех граждан равно способными к исполнению всех должностей, без всякого иного различия, кроме их добродетелей и талантов, следует исключить из этой способности и равноправия тысячу двести депутатов, избранных великим народом. Нет, господа, я не верю, что такова цель предложения, потому что не в моей власти уверовать в нелепость.

Уточнив цель своей атаки, он закончил великолепным ораторским приемом:

— Господа, в Собрании есть только два человека, которые могут являться объектом этой поправки. Остальные предоставили достаточно доказательств свободы, мужества и государственного ума, чтобы успокоить почтенного депутата; но есть два члена, о которых мы с ним можем говорить с большей свободой, поскольку их исключение зависит от него и от меня, и наверняка его проект нацелен только на одного из них. Кто эти люди? Вы уже угадали, господа: это «автор» поправки и я. Я назвал первым «автора» поправки, поскольку возможно, что его стеснительность или нетвердое мужество опасались великих знаков доверия и он решил доставить себе способ отвергнуть их, заставив принять исключение для всех. Затем я назвал самого себя, потому что слухи, распространившиеся в народе по моему поводу, вызвали опасение у одних и, возможно, дали надежду другим; весьма вероятно, что «автор» поправки поверил этим слухам, еще более возможно, что у него сложилось обо мне мнение, которое есть у меня самого, а потому я не удивлен, что он считает меня неспособным исполнять должность, которую я считаю далеко превосходящей если не мое усердие или смелость, то мои познания и таланты. Так вот, господа, какую поправку я предлагаю: ограничить требуемое исключение господином де Мирабо, депутатом общин от сенешальства города Экс. Я был бы счастлив, если бы ценой своего исключения мог сохранить надежду увидеть нескольких членов Национального собрания, к коим я испытываю полное доверие и уважение, в роли близких советников нации и короля.

Это был крик души гения. Национальное собрание не нашлось, что ответить.

Поправку Ланжюинэ в редакции Блена приняли большинством голосов. Политическая карьера Мирабо была сломана…

Политическая карьера была сломана, но Мирабо еще об этом не подозревал: ему было сорок лет, и он сознавал свой гений; он решил, что просто наткнулся на препятствие, а не свалился в пропасть. Разве у него в запасе нет долгих лет, чтобы взять реванш?

Однако нанесенный ему удар вызвал боль и отвращение. «Не говори мне об этих глупых ненавистниках, слишком глупых, если не жестоких, — сказал он в тот же вечер своей сестре дю Сайян, — и сердись на них не из-за меня, а только из-за блага государства и Революции, которого они не понимают».

Слова великого государственного деятеля! Граф де Мирабо знал, что, ударив по нему, нанесли удар Франции: проигранное сражение не заставило его отказаться от возможной победы в войне.

«Что делать? Именно вы, дорогой граф, должны наметить для меня план кампании», — писал он Ламарку три дня спустя. И Мовийону: «Не скажу, что Собрание не обошлось со мной немного сурово; но если бы Вы знали, в скольких смыслах правительство и все зародыши партий настраивали его против меня; если бы Вы знали, сколько подкупа, интриг и клеветы привнесли туда министры, аристократия и духовенство, Вы бы менее удивлялись. Увы, мой друг, Вы правы. Много тщеславия и мало любви к славе — нам следует менять национальный менталитет…»

Маневр Собрания был настолько явным, низким и трусливым, что на него отреагировала общественность.

Возможно, самый замечательный отклик последовал от Эмили де Мариньян. Разведенная супруга внимательно следила за карьерой мужа, которого не сумела понять. Она написала госпоже дю Сайян, как она сожалеет по поводу решения от 7 ноября. Тогда сестра Мирабо затеяла примирение супругов. Эмили предоставила ей карт-бланш, и Каролина дю Сайян принялась уговаривать брата.

Мирабо благосклонно выслушал предложение — вернуть себе супругу было для него шансом решить множество финансовых проблем. Кто смог бы помешать Эмили уплатить по счетам своего мужа? А если он сбросит кандалы своих долгов, то станет свободнее в политической деятельности и сможет, наконец, подняться выше вечных обвинений в коррупции, пятнающих его репутацию.

Согласится ли он на такой выход из положения? Возникала масса препятствий: главное из них — госпожа Лежей. Она вряд ли смирится с тем, что Мирабо, всё еще привязанный к ней чувственной ненасытностью, вернется к супруге. Женой издателя руководили и другие, более благопристойные соображения: успех Мирабо мог принести состояние издательству. Однако эта связь не была непреодолимой преградой для планов Эмили; она была готова делить этого мужчину с его любовницей, поскольку Мирабо был неутомим.

Оноре Габриэль рассказал жене, не раскрывая всех карт, о том, что творилось в его душе: «Ты считаешь меня честолюбивым; ты ошибаешься, по меньшей мере, если рассматривать это слово в привычном смысле. Я никогда не знал честолюбия галунов и санов. Я хотел подготовить, ускорить, утвердить великую революцию в людских делах, для пользы всего рода человеческого… Я получил жестокий вызов со стороны прованского дворянства, и вполне естественно думать, что мое поведение было обусловлено жаждой мести. Это не так. Бездарность и коварство правительства, с одной стороны, глупость и неловкость партии, враждебной Революции, — с другой, не раз заставляли меня выйти за рамки собственных возможностей, но я всегда предпочитал возвращаться к золотой середине или еще лучше — не выходить за ее пределы… Я могу и хочу преуспеть только в силу жизненной необходимости; если такой необходимости нет, я просто-напросто не преуспею. Если же она возникнет, всё станет ей повиноваться, не так ли? Потому я не хотел интриговать и впредь не стану».

Наряду с этим желанием, выраженным со смирением, которое понравилось бы графу де Ламарку, Мирабо предавался грезам, вернее, разочарованию: «Я приближаюсь к закату своей жизни; я не утратил мужества, но устал. Я стремлюсь к покою более, чем кажется, и я окунусь в него, когда получу такую возможность, с честью и без опаски. Тогда, если у меня останется достаточно средств, я постараюсь быть счастлив, даже просто играя в кегли».

Потом, словно испугавшись, что подал слишком много надежд бывшей супруге, он пошел на попятный, снова заявив о своем желании сражаться: «Нужно вернуться к декрету о министрах; либо он будет пересмотрен, либо завоевания Революции не будут надежны».

Наверное, Мирабо был слишком заражен политикой и честолюбием, чтобы ограничивать себя, вернувшись к совместной жизни с Эмили; поэтому дело ничем не кончилось. В Национальном собрании тоже как будто бы ничего не произошло, Мирабо вновь поднялся на трибуну и обрушился на Неккера, который только что предложил преобразовать Учетную кассу в Национальную. В очередной раз его красноречие оказало свое действие: Собрание распорядилось отдать его речь в печать.

Однако Мирабо не строил иллюзий по поводу этого успеха; Национальное собрание отказало ему во власти, на которую он рассчитывал. Поскольку маловероятно, что Собрание пересмотрит свое решение, чтобы попасть во французское правительство, не оставалось иного пути, кроме плетения интриг…

Глубокий политический ум может вершить истинную власть подспудно. Пускай на сцене торчат статисты; что за беда, если ты знаешь, что управляешь их поступками и вкладываешь им в уста слова, которые они произносят; главное — быть автором пьесы.

В представлении человека действия, такого как Мирабо, подобный расклад, к сожалению, мог быть только худшим из вариантов, уж чересчур интеллектуальным. Чувственные натуры любят непосредственный контакт: покорить толпу своей речью — наслаждение того же порядка, что и плотское обладание. Мирабо не собирался отказываться от такого удовольствия. Политические проблемы заставят его разделить эти наслаждения. Подобно тому, как распутник отправляется к проституткам, чтобы утолить свою страсть к женщине, политик продолжит блистательно выступать в Национальном собрании, чтобы утолить потребность в публичной деятельности. Но истинные отношения — любовь для любовников, политика для государственных деятелей — свершаются втайне…

В конце ноября 1789 года положение Мирабо пошатнулось, несмотря на то, что его талант был снова признан, а к его выступлениям прислушивались. Национальное собрание, зависящее от общественного мнения, по-прежнему опасалось человека, которого связало по рукам и ногам; оно чувствовало себя стесненным его присутствием и той угрозой, какую это присутствие собой представляло. Некоторые подумали, что Мирабо останется на боевом посту в надежде изменить ситуацию; другие сочли, что он действует в тени. Эти точки зрения не исключали друг друга; Мирабо действовал и тут, и там, не упуская из виду ни своих личных интересов, ни заботы об общественном благе.

Трудно в точности восстановить те события, что происходили за кулисами, — лишь некоторые отголоски их долетали в зрительный зал.

В середине декабря 1789 года Ламарк простился с Национальным собранием и уехал в Бельгию. Эта провинция восстала против своего сюзерена, императора Иосифа II, под предводительством гентского адвоката ван дер Ноота, «бельгийского Франклина». Ламарк предложил соотечественникам свои услуги. Прощаясь с французскими коллегами, он заявил, что всегда с гордостью будет нести в своем сердце уроки, принципы и чувства Национального собрания. В последующие месяцы его энтузиазм угас; Ламарк быстро пожалел о своей неверности Габсбургам, происходившей из взглядов Мирабо на «свободу Шельды». По замечательному совпадению, именно Мирабо, правда, не ведая того, стал причиной возвращения Ламарка в Париж. Как раз во время его трехмесячного отсутствия и развернулась серия интриг, центром которой был монсеньор, граф Прованский.

16 октября брат короля прочел план Мирабо; он слишком хорошо понял его ценность, чтобы отказаться установить связь с его автором. В какой момент и каким способом контакт был установлен? Вероятно, это произошло после 7 ноября.