Мирабо: Несвершившаяся судьба : читать книгу онлайн полностью и бесплатно

4 февраля 1790 года король неожиданно явился в Национальное собрание; его речь там всех поразила. Наставляемый Неккером и Лафайетом монарх притворился, будто целиком поддерживает Революцию:

— Время исправит всё, что останется несовершенного в собрании законов, выработанных этим Собранием, но любое предприятие, имеющее целью пошатнуть принципы самой Конституции, любой сговор с целью низвергнуть их или ослабить их благостное влияние послужат лишь тому, чтобы посеять среди нас семена раздора.

Затем, к ошеломлению правых, король дал торжественное обязательство:

— Я буду защищать и поддерживать конституционную свободу. Ее принципы освящены всеобщей волей, согласной с моей собственной. Я сделаю больше — и вместе с королевой, которая разделяет мои чувства, — с ранних лет подготовлю сердце моего сына к новому порядку вещей, установленному обстоятельствами.

Тогда Мирабо-Бочка вскочил на трибуну и театральным жестом сломал свою шпагу, крича:

— Поскольку король отказывается от своего трона, дворянину более не нужна шпага, чтобы его защищать!

Этот поступок виконта де Мирабо был направлен более против его брата, нежели против короля; младший брат решил, что старший обхитрил Людовика XVI. Однако ничего подобного не было: целью королевской инициативы, напротив, было нейтрализовать Мирабо, зайдя еще дальше, чем он.

Париж простодушно умилился перемене позиции монарха; Национальное собрание утвердило новую присягу в верности «нации, закону и королю» и само ее принесло; народ последовал его примеру и поклялся на площадях, словно хотел дать себе новую возможность для отречения.

Мирабо меланхолично размышлял над случившимся. Он был болен: тяжко страдал от почечных колик, гнойная офтальмия почти лишила его зрения. Нечеловеческим усилием он сорвал с глаз повязку и написал де Ламарку:

«Я утверждаю, что мы переживаем критический момент Революции, когда нужно защищаться от нетерпения и усталости народа и нас самих и когда нашей склонностью к эмоциям и энтузиазму пользуются, чтобы превратить каждое, большое или малое событие в желание, повод или мнимую необходимость усилить исполнительную власть временными средствами, то есть дать ей все необходимые инструменты, чтобы позволить не выполнять требования Конституции».

Только Мирабо разглядел маневр, навязанный Людовику XVI; Национальное собрание ничего не поняло. Правые усмотрели в заявлении короля способ вернуть ему все полномочия.

Предложение в этом направлении было представлено Казалесом. Новоиспеченный дворянин, однако «борец за привилегии в Национальном собрании», стал лучшим оратором правых с тех пор, как сбежал Мунье. В конце февраля 1790 года он предложил коллегам прекратить беспорядки, сотрясающие королевство, предоставив на три месяца диктаторские полномочия Людовику XVI.

Тогда, когда никто этого не ожидал, прогремел голос Мирабо. Глаза его были воспалены от офтальмии; с повязкой на голове оратор велел подвести себя к трибуне и ощупью поднялся на нее. Временный слепец один видел ясно; он яростно обрушился на проект Казалеса:

— Здесь потребовали диктатуры. Диктатуры! В стране из двадцати четырех миллионов душ — диктатуры одному! В стране, которая работает над своей Конституцией, в стране, собравшей своих представителей — диктатуры одного! Диктатура превосходит силы одного человека, каковы бы ни были его характер, добродетели, талант, гений…

Взволнованное Собрание отклонило предложение Казалеса…

Пять дней спустя маркиз де Фавра отправился на казнь; он высоко держал голову, поскольку был уверен, что казнь будет ложной. Со свечой в руке, в одной рубашке, босой, холодным февральским вечером он принес публичное покаяние перед фасадом собора Парижской Богоматери; потом его отвезли на Гревскую площадь, где стояла виселица. Тогда несчастный понял, что его провели и что его принесут в жертву государственным интересам. В последнем порыве он попросил составить завещание — формальность, которая раньше казалась ему ненужной. Перед тем как продиктовать свою последнюю волю, он спросил:

— Что будет, если я всё открою?

Талон позеленел; он охотно сам казнил бы свою жертву; как ни глупо, народ ему в этом помог. Никогда еще парижане не видали, чтобы вешали дворянина; им нужно было зрелище, и они завопили, требуя смерти. Выведенный из заблуждения Фавра поднялся по роковой лестнице. Зеваки весело закричали: «Прыгай, маркиз!» — и тело повисло, дергаясь в последней судороге.

Герцог де Ла Шатр, тайно высланный на разведку, сообщил монсеньору, что честь престола спасена. Честь — возможно, но не будущее!

В темноте своей наемной квартиры Мирабо грустно рассуждал:

«Г-н де Лафайет участвует в роялистском заговоре из галантности; наши виртуозы участвуют в роялистском заговоре из продажности, наши демократы участвуют в роялистском заговоре из-за своей разрозненности и мелких махинаций их частных интересов. Война выборов, война контрабандистов, война налогов, война религий зреют в двадцати кантонах королевства; у него еще есть апломб широких масс, но только он — один, и невозможно предугадать результат начинающегося кризиса», — писал он де Ламарку. Думая о Фавра, он добавил: «Монсеньор победил сам себя трусостью, король — фразами, все партии наперебой ломали комедию».

Потом, пожалев самого себя, обреченного на жестокую бесполезность, он возопил: «Да что же это! Ни в одной стране зверь не бежит на ловца!»

Глава третья

СЛУГА ПРЕСТОЛА (МАРТ-АВГУСТ 1790)

В марте 1790 года жизнь Мирабо утратила твердую основу; конечно, он выступил семь раз в Национальном собрании, но это были лишь краткие, неподготовленные экспромты, а не обдуманные речи по первостепенным вопросам. Не следует делать из этого относительного молчания вывод о том, что трибун утратил интерес к общественным делам. Он переживал многосторонний кризис: первое место в ряду его забот, как мы знаем, занимало здоровье; чтобы привести его в порядок, требовались упорядоченная жизнь и режим; это превышало возможности Мирабо. Разве он согласился бы лишить себя маленьких удовольствий, помогавших ему забыть о больших неприятностях?

К проблемам со здоровьем и финансовым затруднениям добавлялись прочие осложнения: «цех» Мирабо распался из-за нехватки денег. Дюмон вернулся в Женеву, дю Ровре отправился в Лондон. Чтобы заменить эти два столпа «Прованского курьера», Мирабо наладил связь с пастором Рейбазом, посвятил в дело Пелленка и дал повышение Этьену де Кону. И все же качество продукта снизилось. Ужасное семейство Лежей продолжало пакостить, газета висела на волоске. Пришлось убедить Клавьера взять на себя руководство ею. Только в марте 1790 года «Курьер» вновь начал выходить регулярно. Этот кризис повредил написанию речей; а главное, совпал с периодом, когда Мирабо испытывал настоящее отчаяние.

Что за радость от повсеместного признания достоинств, если невозможно дать им применение? В марте 1790 года у него не было надежд ни на Национальное собрание, ни на двор. Пока он предавался ипохондрии, фортуна, столько раз отворачивавшаяся от него, наконец-то ему улыбнулась: ее улыбка заиграла на устах той самой королевы, которую Мирабо считал своим непримиримым врагом. Однако именно Мария-Антуанетта стояла у истоков событий, подготавливавшихся в полной тайне.

В середине марта граф де Ламарк получил в Брюсселе письмо от графа де Мерси-Аржанто, который срочно вызывал его в Париж.

Мерси-Аржанто, австрийский подданный, получивший французское гражданство, сделал в своей родной стране блестящую дипломатическую карьеру. В 1766 году императрица Мария Терезия назначила его послом в Париж; именно он вел переговоры о браке Людовика XVI с эрцгерцогиней Австрийской. Он лучше всех знал секреты французской внешней политики, и в последние четверть века его деятельность более напоминала функции главы французского внешнеполитического ведомства, чем полномочного посла, аккредитованного при дворе. Приглашение этого могущественного лица, который к тому же представлял австрийского императора, сюзерена Ламарка, было равнозначно приказу; поэтому, даже не посылая ответа, де Ламарк, радуясь предлогу отстраниться от революции в Брабанте, собрал чемоданы и 16 марта уже снова был в Париже.

На следующий же день он отправился к Мирабо, которого нашел больным и унылым; восстановление королевской власти с каждым днем становилось все иллюзорнее; новое промедление делало ситуацию необратимой, даже если Мирабо призовут на помощь к королю, на что тот не терял надежды; по меньшей мере, де Ламарк на это надеялся, поскольку пессимистичные слова его друга опровергали его же недавние речи, в которых он не отчаивался по поводу общего дела; на замечание своего собеседника по поводу этого противоречия он лишь неопределенно махнул рукой.

18 марта 1790 года де Ламарк отправился к графу де Мерси-Аржанто, которого не оказалось дома. На следующий день австрийский посол сам нанес ответный визит.