Мирабо: Несвершившаяся судьба : читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Национальное собрание тотчас провело экстренное заседание. Зал, где в полном смятении дискутировали несколько депутатов, производил впечатление беспорядка, почти оргии. Мирабо снова был встречен рукоплесканиями торговок. Громовым голосом он прорычал:

— Я хотел бы знать, почему срывают наши заседания… Представители народа не могут принимать мудрые решения, будучи заложниками возмутительного гвалта, и я надеюсь, что друзья свободы пришли сюда не затем, чтобы стеснять свободу Собрания.

Этого властного голоса оказалось достаточно, чтобы восстановить порядок. Наступила полночь, когда было зачитано заявление короля: «Я утверждаю статьи Конституции и „Декларации прав человека и гражданина“, представленные мне Национальным собранием».

Поскольку король утвердил их декреты, депутаты решили, что монархия спасена. Лафайет пообещал оберегать королевское семейство от разбойников. Национальное собрание с чувством выполненного долга разошлось до следующего дня, 6 октября.

К моменту пробуждения Мирабо несчастья монархии приняли необратимый характер. Ограду дворца взломали; только благодаря преданности одного из гвардейцев королева сумела избежать смерти. Королевская семья, скучившаяся в спальне Людовика XVI, была спасена лишь прибытием Лафайета, которого еле добудились.

Отправляясь в Собрание, Мирабо увидел, что на улицах беспорядки; ему пришлось вызволять коллегу Малуэ, которому угрожали вооруженные люди. Решетка дворца была в крови; на острия насадили головы перебитых чернью гвардейцев. Толпа в лохмотьях заполонила передний двор; подобно приливу, она наступала на мраморный двор, крича: «В Париж!» Однако из глубины ее вырвалось несколько возгласов: «Да здравствует король!» Центральное окно дворца растворилось; Людовик XVI вышел на балкон.

— Дети мои, — сказал он недрогнувшим голосом, — я буду жить рядом с вами вместе с моей женой и детьми.

Толпа завопила: «Давай сюда королеву!»

Мария-Антуанетта появилась, но увидев нацеленные на нее ружья, попятилась назад. Лафайет встал рядом с ней, снова вывел под взгляды ошеломленных зрителей и поцеловал ей руку. Этот театральный жест на какое-то время восстановил спокойствие, потом снова зазвучал многоголосый вопль: «В Париж, в Париж!»

Возмущенный Мирабо бросился в зал заседаний; дебаты начались без соблюдения юридических формальностей. Мунье намеревался отправиться во дворец и посоветовать королю исполнить желание народа, выраженное столь властно.

— Возражаю, — закричал Мирабо, — недостойно нас и неблагоразумно оставлять наш пост в тот момент, когда общему делу грозят мнимые или настоящие опасности.

Совершенно ошарашенный Мунье (в последующие дни он спрятался и не показывался) потерял всякий контроль над собой. Забыв, что председатель Собрания не должен вмешиваться в дебаты, он ответил:

— Наше достоинство в том, чтобы исполнять свой долг; я же считаю священным долгом быть в минуту опасности рядом с королем.

Это предложение не было принято. Мирабо потребовал слова.

— Я требую постановить, — сказал он, — чтобы король и Национальное собрание не разлучались во время нынешней сессии, и хочу заметить Собранию, что, руководствуясь здравым политическим смыслом, оно должно добровольно пойти на столь важный шаг.

Несмотря на иронию, прозвучавшую в последних словах, депутаты единодушно заявили о том, что не разлучатся с королем. Национальное собрание провозгласило себя заложником событий. Мирабо навлек на себя жестокие упреки со стороны правых; его обвиняли в том, что он стал истинным победителем в октябрьские дни, и называли тайным организатором бунта. «Тот же самый Мирабо. — ядовито писал Ривароль, — который заявлял, что королю в опасности нужно всего только тридцать шесть депутатов, предлагает предоставить ему сотню свидетелей его плена и, отказавшись состоять в первой депутации, которая могла оказаться в опасности, придя на помощь королю, вызвался участвовать во второй, которая может лишь унизить его величество, увеличив кортеж его победителей».

Таков вывод первого полемиста-роялиста того периода. Но Риваролю была неведома оборотная сторона медали: утром 7 октября, когда семья короля впервые проснулась в заброшенном и обветшавшем дворце Тюильри, Мирабо отправился к графу де Ламарку.

— Если у вас есть хоть какое-нибудь средство достучаться до короля и королевы, — сказал он, — убедите их, что и Франция, и они сами погибнут, если королевское семейство не покинет Париж. Я берусь составить план, чтобы вызволить их отсюда; сумеете ли вы уверить их, что они могут на меня рассчитывать?

— Займитесь вашим планом, — отвечал де Ламарк, — когда он будет готов, я сумею сообщить его им…

Главным неизвестным в любой биографии являются действительные намерения человека в тот момент, когда ему дается последний шанс спасти государство. Легенда и портретные изображения свидетельствуют, что для Мирабо такой момент наступил в конце заседания, проходившего в присутствии короля 23 июня 1789 года. Этот предрассудок слишком укоренился, чтобы мы могли разрушить его совершенно. С другой стороны, он довольно точно соответствует привычному образу трибуна, сложившемуся у людей, хотя это представление во многом ошибочно. Поворот в судьбе Мирабо произошел немного позднее, в тот богатый событиями период продолжительностью в месяц: с 7 октября по 7 ноября 1789 года.

Утром 7 октября Мирабо говорил о плане бегства короля; этот план был вручен графу де Ламарку 15 октября.

В ту неделю, пока Мирабо его составлял, Национальное собрание за неимением помещения в Париже продолжало заседать в Версале. В городе царило страшное возбуждение, начиналась вторая волна эмиграции: менее чем за три дня было запрошено более трехсот паспортов. Среди беглецов были Мунье и множество правых депутатов. Граф де Монлозье и другие парламентарии, решившие остаться на своем посту, потребовали, чтобы их неприкосновенность была подтверждена новым постановлением. Мирабо, автор принятого 23 июня декрета об иммунитете, решительно восстал против этой инициативы.

— Не умножайте напрасных заявлений, — сказал он, — возродите исполнительную власть. Я возражаю против второго декрета, потому что и одного декрета достаточно, если вас поддерживает государственная власть. Если же государственная власть будет уничтожена, то и два декрета вас не спасут.

Во время последующих заседаний Мирабо выступал во время различных дебатов и дважды способствовал принятию важных декретов: 12 октября поддержал предложение Талейрана о возвращении государству церковной собственности; 14 октября во время последнего заседания, проведенного в Версале, провел декрет о запрещении собраний, предусматривающий смертную казнь для тех, кто силой помешает полицейским исполнять свои обязанности, и суровое наказание для тех, кто «своими дурными действиями и махинациями вводит народ в заблуждение».

Молва приписывала Мирабо организацию беспорядков 5 и 6 октября и охотно связывала его имя с именем герцога Орлеанского. Если поверить молве, совершенно необъяснимым покажется реальное поведение трибуна.

Прошедшая неделя в самом деле выдалась очень тяжелой для герцога Орлеанского. Узнанный чернью, осаждавшей Версальский дворец утром 6 октября, он и не подумал скрываться; злонамеренные люди утверждали, что он явился руководить действиями толпы, чтобы немедленно воспользоваться их результатом. Это предположение плохо согласуется с тем, что известно о характере принца — боязливость его характера не всегда соответствовала любви к интригам и спорадическим поползновениям к захвату власти.

Правительству, конечно, было бы выгодно найти главного виновника. В представлении Лафайета и, что еще более вероятно, королевы таковым был герцог Орлеанский.

Доказывая эту мысль, Лафайет проявил энергию, которая принесла бы больше пользы, если бы он использовал ее для преграждения дороги бунтовщикам. В присутствии Монморена Лафайет объяснился с герцогом Орлеанским днем 8 октября. Подробности этой встречи неизвестны; мы знаем только то, что герцог согласился немедленно уехать в Лондон.

Тем не менее, прежде чем уложить чемоданы, он, надо полагать, велел предупредить Мирабо, поскольку тот сделал публичное заявление по поводу данного инцидента. Как депутат от дворянства, герцог Орлеанский обладал неприкосновенностью; требовалась особая процедура, чтобы принять решение о его аресте; таким образом, отъезд, походивший на бегство, не имел оправдания. Юридические аргументы подействовали: герцог Орлеанский решился отменить отъезд.

Лафайет снова пошел в наступление и вызвал герцога к королю. Людовик XVI отправил кузена с официальным поручением в Англию; таким образом принца удалось выдворить из Франции. Подобный же маневр попытались провести с герцогом Бироном (бывшим Лозеном), но тот не уступил. «Если я виновен, пусть меня судят», — гордо заявил герой американской войны за независимость.