Мирабо: Несвершившаяся судьба : читать книгу онлайн полностью и бесплатно

После долгого молчания Эмили, наконец, дала уклончивый ответ на письма мужа: «Она живет с отцом; маркиз де Мариньян твердо решил никогда не жить вместе с г-ном де Мирабо. Она не может покинуть старого отца. Разве она уже не выполнила свой долг и даже больше того — попросила министров помиловать мужа и выпустить его из тюрьмы? Он обязан ей свободой; она же будет отстаивать свою — теми способами, какие сочтет необходимыми».

Последняя фраза звучала угрожающе. Чтобы сразить незваного гостя, Мариньяны намеревались упрятать его за решетку. Они обратились в парламент Экса: генеральный прокурор Леблан де Кастильон обличил Мирабо перед лицом правительства как автора «Тайных указов» и потребовал заключить его в Бастилию. Если бы его требование было удовлетворено, Мариньяны вздохнули бы облегченно.

Министры Людовика XVI не поддержали прованского магистрата; они сочли, что нецелесообразно сажать в тюрьму автора памфлета, наделавшего столько шума в Европе, — тем самым можно сделать лишь дополнительную рекламу этому сочинению.

Маневр не удался, и обе стороны, возможно, опасаясь скандала, в последний раз попытались договориться, не доводя дело до суда. Среди прочих адвокатов, Мариньяны часто использовали для текущих дел некоего Гасье; они отправили его к Бальи де Мирабо, с которым он был дружен, чтобы убедить его в том, что он не прав. Стоя рядом с дядей, Мирабо так спокойно выслушал дипломата, что подскочивший Бальи заявил Гасье: «Вот видите, я более горячая голова, чем мой племянник». Когда адвокат Мариньянов закончил свои объяснения, Оноре Габриэль ненадолго вышел и вернулся с письмом в руке: это было объявление о разрыве, которое он предлагал Эмили послать г-ну де Гассо.

В первый момент законник был ошарашен; будь такое письмо предъявлено, оно могло бы погубить графиню де Мирабо; однако он не выдвинул никаких условий, из чего Бальи с племянником сделали вывод, что у противоположной стороны имеется тайное оружие, в противовес их собственному.

Они поставили в известность Друга людей, тот просветил их на сей счет: во время бегства Софи де Монье маркиз де Мирабо, желая возместить расходы на полицию, обратился за финансовой помощью к Мариньяну. Чтобы ее получить, он обвинил своего сына во всех грехах: «Я называй его тем, кем он тогда был, то есть законченным негодяем, самое воспоминание о котором следовало стереть из памяти людей».

Кодекс чести того времени включал соблюдение тайны переписки; так что обе стороны находились в равном положении: никто не мог воспользоваться своим оружием, не погубив себя в глазах общественности. Чтобы в этом убедиться, Друг людей объявил в письме к Эмили: «Я писал согласно времени и положению вещей, и буду так делать всегда; это ничего не доказывает в отношении настоящего» — и дополнил это неловкое письмо выговором де Мариньяну: «Разве я чего-нибудь от вас требовал? Ни одного из прав, которые предоставляют мне наши законы и обычаи Прованса. Я предоставил вам располагать средствами и доходами вашей дочери по вашему усмотрению».

К этой ведущейся без его участия переписке Оноре Габриэль присовокупил, для приобщения к делу, ловкое и неискреннее письмо: «Вы любили меня, дорогая Эмили, вы очень любили меня; а первый мужчина, которого женщина полюбила, никогда ей не безразличен. Вы скорее возненавидите меня, нежели перестанете испытывать ко мне всякие чувства. Но с чего вам меня ненавидеть?.. Разве знавали вы мужчину чувствительнее меня? Знавали вы человека, более способного на благородные и великодушные поступки, более целостного в своих главных деяниях?.. Я прекрасно знаю, что не слоны досаждают, а мухи, и что человек, способный на великие деяния, может быть невыносим в повседневной жизни… Неужели же вы думаете, что мужчина в 33 года точно таков, каким был в 24?.. Бедная Эмили, послушай человека, который любит тебя, чьи интересы совпадают с твоими, единственного в мире, чьи интересы совпадали бы с твоими. Развод? Каким образом ты его получишь? Конечно, я не хочу жены поневоле, но уж тем более не могу покинуть свой дом, чтобы доставить своей жене удовольствие блистать в труппе актеров. Я слишком люблю вас, чтобы поверить, будто мелкие светские соображения могут перевесить в вашем сердце сознание долга; вы достаточно уважаете меня, чтобы быть уверенной, что я приехал в Прованс не для того, чтобы упиваться унижением, и что я не отступлю, потому что столько сделал, чтобы вас вернуть».

Это письмо осталось без ответа; возможно даже, что оно вернулось непрочтенным.

Процесс становился неизбежен; требовалось лишь дозволение Друга людей, поскольку Оноре Габриэль, лишенный гражданских прав, находился под его опекой. Сильно тревожась теперь по поводу своих писем и опасаясь новых судебных издержек, маркиз де Мирабо долго колебался.

Бальи узнал, что, несмотря на браваду, Мариньяны сильно боятся проиграть процесс; он постарался убедить старшего брата. В конце концов тот нехотя уступил: «У меня нет никакого права мешать этому господину судиться; и поскольку он знает так же хорошо, как и я, что это способ развестись с женой, я вовсе не хочу, чтобы он обвинял меня в том, что я преграждал ему дорогу».

Вырвав, наконец, согласие у главы семьи. Бальи с племянником поселились в Эксе.

Приезд Мирабо в Экс-ан-Прованс в январе 1783 года стал крупным событием. «Когда я приехал, все бежали от меня, как от Антихриста», — писал Мирабо, спокойно перенося свою опалу, словно предчувствовал, что однажды этот город будет носить его на руках.

После трех месяцев, проведенных в деревне, городские удовольствия получили еще большую прелесть. Мирабо посещал притоны и был удачлив в игре; на выигранные деньги он уплатил несколько долгов и своими щедротами завоевал себе популярность у простонародья. Он не смог удержаться от глупостей: появлялся на людях с актрисками и под конец всего соблазнил любовницу своего верного слуги Легрена.

Поведение Мирабо глубоко потрясло местную элиту, которая, за исключением снисходительной госпожи де Ванс, закрыла перед ним все двери и приняла сторону Мариньянов. Притворяясь, будто не замечает этого остракизма, Мирабо поздравил с Новым годом супругу и тестя. Не получив ответа, он написал повторно в конце января. Подателю письма Мариньян сурово заявил: «Ответа не будет; пусть господин де Мирабо делает, что хочет».

Чтобы никто не мог сказать, что он все-таки воспротивился примирению, Мирабо вновь попросил о встрече с женой — в присутствии Бальи. Эмили отказалась наотрез: она сильно гневалась на мужа и больше не решалась появляться на публике. Бальи писал, что «по словам одной модистки, появился некий господин, расстроивший балы и представления в Толоне, и теперь уж ничего не продашь». Эти слухи распространяли Мариньяны, чтобы дискредитировать Мирабо в глазах широкого круга.

К удивлению провинциального общества, бывшего в курсе всех событий, Оноре Габриэль прождал весь февраль. Поскольку жена хранила молчание, он послал ей последнее письмо, предупреждая, что обратится к правосудию; письмо вернулось нераспечатанным.

Назревало сражение. «В этой провинции у меня осталось мало родственников, мало тайных друзей и почти ни одного явного, чтобы бороться против самого авторитетного семейства, против уроженца города Экса, славящегося самым любезным обществом, самыми могущественными друзьями, самым лучшим поваром», — рассудительно пишет Мирабо, не питающий никаких иллюзий по поводу дальнейших событий.

Из двадцати четырех адвокатов, имевшихся тогда в Эксе, Мариньяны заручились поддержкой двадцати трех, в том числе знаменитого Паскалиса, в дальнейшем защитника свобод Прованса, Симеонов, будущих графов при Империи, а главное, Порталиса, который впоследствии прославился составлением Гражданского кодекса. К услугам Мирабо оставили одного-единственного защитника, молодого стажера по имени Жобер, который потом сделал хорошую карьеру, но на тот момент был никому не известен.

Процесс, который мы коротко опишем, уже в ту эпоху был признан самым примечательным бракоразводным процессом XVIII века, как по статусу заинтересованных сторон, так и по перипетиям, возникавшим по ходу слушаний. К тому же он сыграл значительную роль в Истории: если бы Мирабо вернул себе жену, он стал бы одним из могущественнейших прованских аристократов и заседал бы в Генеральных штатах, отстаивая права своего сословия. Не удовлетворив его требований, эксские судьи превратили Мирабо в деклассированный элемент. Отвергнутый своей кастой, вынужденный жить одним днем, гражданин, который мог бы стать спасителем своей страны, если бы его использовали в нужное время, станет символом бунта против властей, а в глазах народа — олицетворением Революции.

Из-за провинциального злопамятства городских магистратов убежденный аристократ стал плебейским трибуном. Возможно, эта ошибка перевернула судьбу всей Франции: несправедливость к великому человеку порой обходится дороже, чем угнетение целого народа, так как легче заставить замолчать обездоленных, чем заглушить голос гения.

Ничто так не напоминает войну, как судебный процесс: там выстраивают позиции, производят разведку, дают бои местного значения и генеральные сражения; успех переменчив: если одержать его слишком быстро, противник переходит в оборону и призывает на помощь подкрепление. Оно бывает разного вида, и чаще всего это лжесвидетельство. Под спудом передергиваемых фактов, неполных или тенденциозных показаний, судьи, раздосадованные, если они не подкуплены, начинают тосковать. Чтобы покончить с этим, они принимают решение под влиянием настроения, указки «сверху», порой в соответствии с законом, реже — по справедливости. Обычно не удовлетворены обе стороны: одна — потому что ей дали недостаточно, другая — потому что у нее запросили слишком много; они обжалуют приговор в вышестоящей инстанции. Снова начинаются перепевы; стороны делают утверждения или отказываются от своих слов без всякой причины — разве что их решение продиктовано неприглядными мотивами. Под конец все недовольны и к тому же зачастую разорены или обесчещены.

Все это Мирабо хорошо знал; но не в его правилах было уклонение от борьбы. Уступив, он утратил бы честь; воюя, он ставил ее на карту, поскольку его противники ничем не побрезгуют. А судьям не дано осознать истинные достоинства тех, кого они не хотят слушать.

По обычаю, сражение началось с обмена гербовыми бумагами; после этого каждая сторона выработала свою тактику. Получив в свое распоряжение одного-единственного адвоката, Мирабо объявил, что сам будет себя защищать, — это право любого гражданина, обращающегося к правосудию, но им редко кто пользуется.

Адвокаты Мариньянов посовещались; Порталис знал характер Мирабо; соглашаясь, он подумал — с врожденной уверенностью судейских в своем превосходстве над любителями, — что обеспечит себе успех. Паскалис прямо обозначил выбранную тактику: «Нужно его раззадорить; он взовьется, как жеребец, и окажется у нас в руках». Профессионалам оставалось только доказать, что Мирабо не владеет собой; тогда он проиграет процесс де-факто. В логике рассуждавших присутствовал не только провинциализм, но и большой юридический опыт. Они не ошиблись, но все-таки просчитались — их тактика обернулась против них самих.

20 марта 1783 года до всех этих перипетий было еще далеко.

Речь шла о предварительном процессе в сенешальском суде. Судейские владеют искусством делить дела на малые порции, за которые принимаются постепенно; это занимает время и умножает хлопоты. После определенного количества мелких выпадов, если не удается договориться, переходят к слушаниям по существу дела.

Исходное положение дел было следующим: Мирабо призвал жену вернуться к нему через три дня. Эмили отказалась повиноваться.

Надо было рассмотреть инцидент, то есть определить, где станет жить госпожа де Мирабо, пока суд не решит либо дать согласие на развод, либо отказать в нем, — это составляло существо дела. Мирабо утверждал, что его жена должна либо жить с ним, либо удалиться в монастырь на время судебного разбирательства; Эмили заявляла, что должна по-прежнему жить с отцом.

Дело казалось пустячным; ловкость Мирабо состояла в том, чтобы вести дело по существу, используя любой предлог, даже столь незначительный, как этот. Он составил меморандум из писем, полученных от жены в 1774–1775 годах, с эпиграфом, позаимствованным из одного из них: «Без тебя мир пустыня для твоей Эмили».