Екатерина Медичи: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

И Генрих, и Екатерина были крайне разочарованы, когда Филипп Испанский, год назад похоронивший жену, английскую королеву Марию Тюдор, объявил, что не прибудет в Париж лично. Характерно, что испанский монарх, отличающийся педантичностью, в качестве объяснения сослался на традицию, заявив: «Обычаи требуют, чтобы короли Испании не ездили за своими женами, но чтобы жен привозили к ним». Так что вместо себя жених выслал угрюмого заместителя— сурового солдата Фернандо Альвареса де Толедо, герцога Альбу.

Когда подъем протестантизма во Франции начал серьезно угрожать авторитету короля и единству державы, Генриху пришлось заключить мир с Филиппом. В начале июня Генрих издал эдикт, объявляющий крестовый поход за очищение мира от «лютеранской скверны». Но поскольку до отбытия августейших гостей король не мог ничего предпринять, он просто приказал арестовать в Париже нескольких выдающихся приверженцев новой веры. Их быстро схватили и приговорили к сожжению по обвинению в ереси — однако это вызвало такую бурю возмущения, что казнь решили отложить до окончания торжеств.

Осужденные ожидали своей участи в застенках парижской тюрьмы Шатле. Отсюда они могли слышать, как по соседству, на широкой улице Сент-Антуан, рядом с замком Турнель, разбирают камни мостовой, дабы дать простор рыцарским поединкам, а вокруг сооружают скамьи для зрителей и триумфальные арки с гербами Испании, Франции и Савойи.

Герольды возвестили, что его величество король Франции, его старший сын дофин Франциск, герцог де Гиз и другие вельможи французского двора примут вызов любого, кто принадлежит к благородному сословию. Сэр Николас Трокмортон, английский посол, сообщал: «Сам король, дофин и дворяне… ежедневно будут биться на турнире, который обещает стать грандиозным зрелищем».

Парижане любили яркие представления, но их ожидания несколько поостыли, когда 15 июня прибыл герцог Альба со своей свитой. Испанцы и всегда-то отличались аскетизмом в одежде, но сейчас их темные, подчеркнуто скромные одеяния, заставили французов задуматься: а не было ли в этом умысла нанести хозяевам публичное оскорбление? Однако, спустя несколько дней, опасения были забыты — король Генрих пригласил бывших недругов в Лувр. Эммануил-Филиберт Савойский и герцог Альба прибыли с эскортом в 150 человек, разодетым в алые камзолы, алые же башмаки и черные бархатные плащи, окаймленные золотым кружевом.

В четверг, 22 июня, тринадцатилетняя Елизавета Французская вышла замуж за Филиппа Испанского, тридцати двух лет от роду, представленного его заместителем герцогом Альбой, в соборе Нотр-Дам. После венчания был устроен своеобразный ритуал. Елизавета и Альба забрались на огромную пышную кровать, и каждый обнажил одну ногу. Когда смуглая и жилистая нога герцога прикоснулась к миниатюрной беленькой ножке новобрачной, было объявлено, что брак свершился. Спустя шесть дней, 28 июня, начался турнир.

К пятнице, третьему дню турнира, установилась жаркая, душная погода. На улицу Сент-Антуан падала лишь скудная тень от зданий, и огромное количество прибывших из пригородов крестьян забрались на крыши домов, желая увидеть, как король въезжает на ристалище. На протяжении многих недель придворные дамы и кавалеры готовили «красивейшие и самые дорогие наряды» — порой на это затрачивались целые состояния. Стараясь блеснуть на торжествах, Екатерина заказала для своих платьев триста локтей золотой и серебряной парчи. Как истинная итальянка, она получала удовольствие, облачаясь в роскошные королевские наряды. Один наблюдатель заметил: непонятно было, что сияет ярче — солнце или драгоценности. Король был счастлив, как никогда!

Чего нельзя было сказать о его супруге. Сидя рядом с сыном и его рослой женой Марией, королевой Шотландской[3], Екатерина выглядела обеспокоенной. Накануне ночью она видела сон: ее муж распростерся на траве, пораженный ударом, лицо залито кровью. Убежденная вера королевы в предсказания астрологов давала ей повод для страха. В 1552 году Лука Гуорико, итальянский астролог семьи Медичи, предостерег Генриха, сказав, что на сорок первом году жизни королю следует «избегать одиночного боя в закрытом пространстве», ибо существует риск ранения, которое может привести Генриха к слепоте или вообще погубить его. Генриху исполнилось сорок лет четыре месяца назад. Более того, в 1555 году Нострадамус опубликовал свое пророчество в «Центуриях», стих I.XXXV:

Поняв эти зловещие предречения таким образом, что старый лев — это король, а позолоченная клетка — забрало его шлема, Екатерина заклинала мужа не участвовать в тот день в турнире. Утверждают даже, будто он заметил в беседе с тем самым человеком, которому предстояло нечаянно нанести ему смертельную рану: «Я бы не возражал встретить смерть подобным образом… Я бы даже предпочел умереть от руки кого угодно, лишь бы это оказался храбрый и достойный человек — ведь так я сохраню свою честь».

Фаворитка Генриха сидела на виду у всех в окружении придворных дам. Несравненная Диана де Пуатье, герцогиня Валантенуа, владела сердцем короля еще с тех пор, как он был подростком. Теперь же, почти шестидесятилетняя Мадам, как ее звали все, включая королеву, не утратила ни капли своего шарма, по крайней мере, в глазах короля, по-прежнему оставаясь для него «дамой, которой он служил». Холодная, надменная и элегантная, Диана овдовела в еще 1531 году, почти тридцать лет назад. С тех пор она носила только черные и белые траурные одежды, зная, как ей идут эти цвета, особенно по контрасту с расфранченными придворными. Екатерина, сорокалетняя, приземистая и располневшая после рождения десяти детей, давно уже овладела «искусством благопристойного притворства» и, за исключением редких случаев, провела последние двадцать шесть лет, тактично не замечая раболепствования горячо любимого мужа перед Мадам.

Генрих начал день с удачного поединка. Одетый в цвета Дианы — черный и белый — он принял вызов от герцогов де Гиза и Немура. Довольный лошадью, которую подарил ему герцог Савойского, Генрих крикнул ему: «Это ваш подарок помогает мне в сегодняшнем турнире!» Король уже устал, но настаивал на продолжении турнира. Екатерина послала гонца, прося супруга остановиться. Раздраженный, Генрих тем не менее вежливо ответил: «Я ведь сражаюсь как раз в вашу честь». Он снова сел на коня — пророчески носившего имя Малере, т. е. «Злосчастный»[4], — и приготовился биться с доблестным молодым капитаном своей шотландской гвардии, Габриэлем, графом Монтгомери. После этого, как утверждают очевидцы, какой-то мальчик в толпе разорвал тишину ожидания восклицанием: «Король умрет!»

Прошло несколько томительных мгновений, и противники схлестнулись; Монтгомери едва не сбил Генриха наземь. Было пять часов, и некоторые из зрителей поднялись, чтобы уйти. Король обладал здравым смыслом, но все-таки жаждал реванша. Несмотря на то что Монтгомери перепугался и молил, чтобы ему позволили уйти, Генрих настоял на продолжении, закричав ему: «Это приказ!» Екатерина снова попросила короля остановиться. Игнорируя просьбы жены, он потребовал у маршала де Вьевиля свой шлем. Тот произнес: «Сир, клянусь Богом, последние три ночи я видел сон: сегодняшний, последний день июня, будет для Вас роковым». Генрих едва ли услышал эти слова, так как даже не стал дожидаться традиционного сигнала трубы, возвещающего начало поединка. Двое наездников бросились навстречу друг другу. Когда они сшиблись, раздался треск ломающегося дерева, и Генрих, вцепившись в шею лошади, «шатаясь, сделал великое усилие, чтобы удержаться в седле». Королева пронзительно закричала, и зрители, оглушительно ахнув, вскочили на ноги.

Двое наиболее могущественных после короля мужей Франции — герцог Монморанси и герцог де Гиз — бросились вперед, чтобы не дать Генриху упасть. Опустив короля на землю, они сняли с него доспехи. И обнаружили, что забрало шлема наполовину открыто, а лицо залито кровью и деревянные щепки «изрядной величины» торчат из его глаза и виска. Король был «очень слаб… почти парализован… не шевелил ни рукой, ни ногой, но лежал, словно громом пораженный». Видя это, его юный соперник молил государя отрубить ему руки и голову, но «великодушный король, чья доброта не знала себе равных в его времена, отвечал только, что он не сердится… и что его не за что прощать, ибо он повиновался своему королю и вел себя как храбрый рыцарь». Толпа наседала, чтобы поймать взгляд Генриха, которого уносили в замок Турнель.

Ворота немедленно заперли. Король настоял на том, чтобы подняться по парадной лестнице самостоятельно; правда, его поддерживали за плечи и голову. Это была печальная процессия. Дофин упал в обморок, и его унесли следом за королем, в сопровождении Екатерины и большинства старших придворных. Рухнув на кровать, Генрих сложил ладони в молитвенном жесте, что удалось ему с трудом. А затем начал бить себя в грудь, каясь в грехах, как будто уже готовился принять смерть.

«Повсюду слышались неумолчные горестные стенания; и мужчины, и женщины равно плакали о нем», — писал Трокмортон, бывший очевидцем этого печального события. Боялись, что король не проживет и нескольких минут. Вызвали королевских хирургов. Когда врачи пытались удалить обломки, Генрих проявил необыкновенное мужество. Испытывая мучительную боль, лишь однажды несчастный пациент позволил себе закричать. Были предприняты обычные по тем временам меры: кровопускание, слабительное. Раненому дали овсяного толокна, от которого его вырвало. Прикладывали лед, рану смазали яичным белком. После этого он впал в лихорадочное, полубессознательное состояние, и всю ночь возле короля дежурили его жена, герцог Савойский и брат герцога Гиза, кардинал Лотарингский. Король «отдыхал дурно», и в три часа ночи бодрствующих сменили. Екатерину увели прилечь; она и сама находилась в состоянии шока.

Герцог Савойский тем временем вызвал личного хирурга Филиппа II, Андреа Везалия. Знаменитому лекарю принесли головы нескольких казненных накануне преступников. Он вместе с Амбруазом Паре, своим французским собратом, попытался при помощи деревяшек воспроизвести рану короля на черепах трупов. Пока они обсуждали результаты своих жутких экспериментов, Генрих угасал. Выходя ненадолго из забытья, он просил, чтобы играла музыка, и диктовал письмо французскому послу в Риме, выражая надежду на то, что недавно начатая борьба против еретиков продолжится, если он поправится.

Бросавшееся в глаза отсутствие Дианы де Пуатье отражало безнадежное состояние короля. «Мадам… не входила в опочивальню со дня его ранения, боясь, что королева выгонит ее», — писал один хронист. Екатерина разделяла супружество с Дианой, но последние мгновения жизни короля принадлежали ей одной.

Диана, укрывшись в дальней части дворца, с трепетом ожидала новостей о своем возлюбленном. За две ночи до кончины короля к ней, по приказанию королевы, явился офицер, требуя возвращения драгоценностей, принадлежащих французской казне и королевской фамилии, которые Генрих подарил алчной фаворитке. «Что, он мертв?!» — воскликнула она. «Еще нет, Мадам, но долго не продержится», — заметил офицер. В ответ Диана заявила — «пока дыхание теплится в теле ее господина, она будет повиноваться ему одному».

Вечером 4 июля у короля резко поднялась температура. Началось заражение крови. Поговаривали о вскрытии раны, дабы снизить давление и облегчить боль, но, когда сняли повязки, обнаружилось такое огромное количество гноя, что эту идею оставили. Генрих был обречен, и не оставалось ничего более, как ожидать его смерти. Этого события Екатерина боялась на протяжении всего своего брака, с тех пор, как вышла за него четырнадцатилетней девочкой. Она обожала супруга и страстно преклонялась перед ним. Всякий раз, когда Генрих уходил воевать, Екатерина и ее фрейлины надевали траур. Во время военных кампаний, не получая от мужа ни весточки, королева молилась дни и ночи напролет, принося Богу самые пылкие и экстравагантные обеты. Ее руки неустанно сжимали многочисленные амулеты и талисманы, дабы супруг вернулся домой невредим. И, хотя Екатерина знала о зловещих пророчествах, сулящих королю гибель касающихся рокового возраста короля, она оказалась не готовой к происходящему.

Перемежая молитвы слезами, Екатерина металась от умирающего мужа к сыну: на ее глазах Генрих терял зрение и связную речь, а юный дофин лежал в постели, рыдая и колотясь головой о стену, словно лишившись рассудка.

Придя в сознание в последний раз, король велел позвать сына и приказал ему написать Филиппу Испанскому, что передает под его покровительство свою семью и страну. Взяв дофина за руки, он сказал: «Сын мой, ты остаешься без отца, но не без благословения. Я молю Бога, чтобы ты оказался удачливее меня». «О, Боже мой! Как могу я жить, если отец умрет?» — вскричал юноша со слезами и снова упал в обморок.

Утверждают, будто 8 июля король призвал Екатерину и, после того, как настоял, чтобы брак его сестры Маргариты был заключен немедленно, «вверил своей супруге королевство и детей своих». На следующую ночь в комнате уже вступившей в брак Елизаветы состоялось тихое венчание Маргариты и герцога Савойского. Мессу отслужили поспешно, боясь, как бы весть о смерти короля не прервала ее. Екатерина была слишком измучена, чтобы присутствовать при венчании. Следующим утром на рассвете короля исповедовали, а в час дня он испустил дух. Много лет спустя его дочь, Марго, назовет смерть отца «ужасным ударом, который лишил наш род счастья, а нашу страну — мира».

Когда король оказался при смерти, наиболее влиятельные люди в стране собрались у постели своего господина. Однако единства среди них не было. Герцог Монморанси, коннетабль Франции, был наставником Генриха, другом и приемным отцом. Военный человек, консерватор, он был первым, после Короны и Церкви, землевладельцем во Франции, получая не только огромные доходы со своих феодов, но и безоговорочную поддержку. Несмотря на то что сам он исповедовал католичество, некоторые члены его семьи недавно стали протестантами или сочувствовали им. В последние годы жизни Генриха коннетабль объединился с Дианой, фавориткой короля, намереваясь лишить власти своих недругов, братьев Гизов.

Двое старших братьев де Гиз, из младшей ветви Лотарингского дома (герцогства на северо-восточной границе Франции), тоже могли обратиться за помощью к многочисленным вассалам. Старший — герцог Франсуа— был прославленным героем войны. Храбрый и славный солдат, он стал фаворитом отца Генриха, Франциска I. Его брат Шарль, кардинал Лотарингский, искусный политик, придворный высшего ранга, исполнял обязанности главного инквизитора Франции. Эта пара, оба ревностные католики, влиятельные, умные и расчетливые, представляла собой серьезную силу. За последнее время они впали в немилость, ибо не поддерживали возвращение Францией итальянских владений согласно условиям недавнего договора. А это, в свою очередь, вызвало большую симпатию к ним со стороны Екатерины. Теперь же они полагали занять центральное место в управлении страной. Мария, жена дофина, тщедушного сынка Екатерины, шестнадцатилетняя королева Шотландии, которой после смерти Генриха предстояло стать новой королевой Франции, приходилась им родной племянницей. К вящему раздражению Екатерины, Мария обладала огромным влиянием на своего мужа, еще подростка, но теперь уже короля, Франциска П. Молодая королева, в свою очередь, во всем полагалась на своих могущественных дядюшек: как в серьезных вопросах, так и в мелочах.

С того момента, как произошло несчастье, Париж из шумного праздничного города превратился в царство печали, где большинство жителей оплакивало смерть короля. А еще недавно подданные Генриха II боялись — и совершенно справедливо — неопределенности, в которой вдруг оказалось королевство. «Свадьба обернулась похоронами», — писал очевидец, и парижане, а за ними и вся Франция, облачились в траур по своему государю. Объявление королем Франциска II не особенно обнадеживало.

Монморанси и другие знатные лица— противники Гизов — оставались у ложа покойного короля, в то время как лекари извлекали его сердце и внутренности для отдельного захоронения, а потом бальзамировали тело. Повсюду в замке Турнель устроили алтари, комнаты и коридоры задрапировали черной материей. Вокруг набальзамированного тела короля по очереди собирались епископы и другие представители церкви. Стоя на коленях рядом с высокими зажженными свечами, они пели псалмы за упокой души Генриха, а комната умершего была превращена в часовню с алтарями в каждом углу кровати. На покрытых серебряной парчой скамьях стояли различные предметы, которыми пользовались во время каждой из шести ежедневных заупокойных месс. Екатерина, наряду со всеми, отдавала последние почести тому, кто был ее супругом без малого двадцать шесть лет. Преклонив колени, она прощалась с его телом, в то время как в замке началась тщательно подготовленная сорокадневная служба.

В этот критический момент коннетабль Монморанси и его партия были отодвинуты в сторону, Гизы же заняли главные посты в государстве. Несмотря на то что Монморанси— которого Франциск II не любил— был готов к частичной утрате прежнего влияния, вряд ли он мог представить, до каких пределов дойдет опала. По сути, подсиживание началось уже тогда, когда король был еще жив. Гизы заговорили о том, чтобы осудить коннетабля за плохую охрану короля во время турнира, а старик Монморанси бродил по коридорам, горюя об утрате своего господина и товарища по оружию.

Оставив тело покойного короля с Монморанси и его союзниками, Гизы понимали: им необходимо закрепить свои позиции, прежде чем страна успеет оправиться от удара. Серьезная угроза гегемонии Гизов исходила от первого принца крови, Антуана де Бурбона, и его братьев.

Бурбоны, подобно Валуа, вели свой род от династии Капетингов, правившей Францией с 987 года. В 1328 году Карл IV Красивый умер, не оставив наследников мужского пола, и старшая ветвь Капетингов пресеклась. Корона перешла к Валуа, младшей ветви династии. Если четверо выживших сыновей Генриха и Екатерины умрут, не продолжив род, семья Бурбонов займет их место на троне.

Согласно существующим законам Бурбоны, единственные принцы крови после отпрысков рода Валуа, должны были занимать ведущее место в совете, правящем страной. Хотя Антуан де Бурбон был ленив, себялюбив и слабоволен, Гизы не хотели зря рисковать и решили, что нового короля лучше сразу переправить в Лувр, подальше от врагов. Соответственно Франциска, его жену и младших детей Екатерины подготовили к короткому путешествию по Парижу. Неожиданно вдовствующая королева — скорбная фигура, закутанная в черное — присоединилась к ним. Она презрела не только исконный белый траур французских королев, но и обычай оставаться безвыходно сорок дней там, где находился умерший супруг. Екатерина знала: сейчас она может нарушить обычай. Хотя и убитая горем, она являлась необходимой фигурой в заговоре Гизов.

[3] Имея 5 футов 10 дюймов (около 175 см) роста, Мария, королева шотландская, была для своего времени исключительно высокой женщиной.

[4] Коня действительно звали «Malheureux» Некоторые историки полагают, что лошадь, подаренную королю, таким «недобрым» именем не назвали бы; вероятно, коня переименовали уже после инцидента.