Из Стрэттон-Парка я уехал только в пятницу. Всю среду я отвечал «не знаю» под градом вопросов, которые не уставали задавать мне полицейские, а под конец обещал вернуться и присутствовать на процедуре дознания.
О том, что я кинулся на Кита, чтобы он потерял равновесие, и о том, что он пытался сделать с Нилом, я не сказал ни слова. Это прозвучало бы не слишком правдоподобно.
Отвечая на вопрос, я сказал, что не применил огнетушитель потому, что не мог найти ни одного, а потому и не мог спасти Киту жизнь.
— Четыре огнетушителя оказались в баре, где их невозможно было найти, — сказал мне Роджер.
— Кто спрятал их там? — спрашивала полиция.
— Понятия не имею, — отвечал я.
Кристофер сказал следователю, что Кит был «психом». Тот вежливо выслушал его и решил, что мальчик слишком еще юн, чтобы его вызывать свидетелем при дознании, да к тому же он сам не присутствовал на месте происшествия в момент, когда оно имело место.
Наехала пресса, снимали, расспрашивали и выслушивали те же самые ответы.
Позже, у Гарднеров в доме, женщина-полицейский задавала вопросы младшим ребятам, что они видели, но, как обычно и случается, когда детей расспрашивают незнакомые люди, они молчали, как воды в рот набрав, ничего не говорили от себя и отвечали только кивками. Да — кивок — в шатре горело. Да — кивок — Кит Стрэттон поджигал пол. Да — кивок — у Тоби обгорели волосы. Да — кивок — их спас отец.
«Стрэттонам, — с иронией подумал я, — не на что пожаловаться — я действовал совершенно в их духе, стараясь не поднимать шума».
В четверг сняли скобки с большинства заживших порезов, и я отвез Тоби в Суиндон, чтобы Пенелопа попробовала что-нибудь сделать с обгоревшей прической Тоби. Дарт был за шофера.
Я смотрел, как Пен смеется, отмывая сажу и упорный запах паленого; она стригла, взбивала, расчесывала остатки коротеньких волос. Наблюдал, как она внушала мальчишке уверенность в приобретенной им новой внешности, чем вызвала на его личике радостную улыбку.
Я смотрел и думал только об одном, как счастлив бы я был, оставшись наедине с этой женщиной.
Сверху, как клушка, оберегающая свое чадо от хищников, спустилась Филиппа, словно прочитавшая мои мысли.
— Во вторник я слишком разоткровенничалась с вами, — чуть обеспокоенно сказала она.
— Я вас не выдам.
— А Кит Стрэттон умер!
— Такая жалость, — согласился я.
Она рассмеялась.
— Ах вы, врунишка. Это вы убили его?
— В какой-то мере. — «С помощью двенадцатилетнего сына, — подумал я, — понял он это или нет, все равно». — Самооборона, я бы сказал.
У нее смеялись глаза, но голос звучал строго. Свое отношение к случившемуся она выразила одним-единственным словом «хорошо».
Пенелопа закончила возиться с вихрами моего двенадцатилетнего отпрыска. Я заплатил ей. Она поблагодарила меня. Она знать не знала, какие чувства к ней испытывал я, ни одной искорки ответной реакции не проскочило между нами, — я отец шестерых мальчиков, почти вдвое ее старше. Видевшая и понимавшая все Филиппа потрепала меня по плечу. Я поцеловал мать в щечку, но от этого страсть моя к дочке не улеглась, ничего не поделаешь. Я подхватил Тоби за руку и вышел из парикмахерской, чувствуя себя старым и опустошенным.
Дарт отвез Тоби к братьям, сидевшим у Гарднеров, и с готовностью доставил меня к Марджори.
Слуга с прежним апломбом впустил нас и объявил хозяйке о нашем приходе. Как и в прошлый раз, Марджори сидела в своем величественном кресле. Разбитое зеркало убрали, от растерзанных выстрелом Ребекки стульев не было и следа. Никаких признаков инцидента, во всяком случае видимых невооруженным глазом, не наблюдалось.
— Я пришел попрощаться, — промолвил я.
— Но вы ведь вернетесь в Стрэттон-Парк.
— Возможно, не вернусь.
— Но вы нам нужны.
Я покачал головой.