— Подарок? — горько рассмеялась я. — Она не оставила мне ничего. Почему я должна оставлять ей что-либо в подарок?
— Разумеется, у тебя должен быть подарок.
Я подняла веер.
— Она примет его. Это все, что у меня есть. Отведите меня к ней.
Он нахмурился:
— Все не так просто. Ты должна поговорить со священником. И церемонии очищения…
— Я чиста, — сказала я.
— Возможно… Но я уверен, что ты не хочешь выказывать неуважения богине Каннон, не правда ли?
Я встала и прошла на крошечную веранду домика для гостей, оставив его одного. Снег был такой яркий, что на мгновение ослепил меня. Я подождала, пока исчезнут темные пятна перед глазами. Собака спала на веранде, свернувшись клубком и не обращая внимания на слепящее солнце.
На другом конце двора шумела вода, которую я слышала, когда меня сюда принесли. Ручей тек через маленькие пруды, каждый размером не больше таза для мытья. От ручья шел пар. В одном из прудов сидели два старика, погрузившись в теплую воду по грудь. Закрыв глаза, они лениво переговаривались. Дворик окружали густые деревья и горы. Снег был удивительно белого цвета с фиолетово-синими тенями, как изысканное сочетание цветов на платье.
Пара деревянных башмаков стояла на низком плоском камне около веранды. Возможно, это были башмаки монаха, но когда я надела их, они мне оказались как раз. Не обращая внимания на его крики, я сошла с веранды и направилась к воротам храма.
За воротами монастыря монахи и прислужники подметали внутренний дворик метлами из рисовых стеблей, сваливали снег в корзины и уносили его. Мальчик, не старше моего сына, сделал снежок и кинул его в дерево. На стволе осталась белая отметина. Мой сын никогда не видел зиму. У меня вдруг сжалось горло.
Храм был самым большим зданием во внутреннем дворике. Меня никто не заметил. Я сняла башмаки и вошла внутрь.
— Каннон! — позвала я. — Где ты?
Тишина.
— Ответь мне! — крикнула я.
Снаружи зазвонил колокол.
— Добро пожаловать, — сказал голос (или голоса), отозвавшись эхом в пустом храме.
Лунные лисицы Инари появились из темноты. То, что я приняла за пламя свечей, на самом деле были огоньки на кончиках их носов, переливающиеся золотом на фоне их серебряных шкур.
— Итак, маленькая женщина-лиса, чего ты хочешь? — спросил один голос (или, возможно, оба).
— Почему вы здесь? — слезы жгли глаза, разочарование стояло комком в горле.
— Может, мы просто пришли сюда. Так же, как и ты.
— Где Каннон?
Они удивились:
— Мы лисицы Инари. Откуда нам знать?
— Я должна поговорить с ней! — кричала я. — Я хочу, чтобы она поняла, как нехорошо она со мною поступила.
— Как может богиня милосердия сделать что-то плохое?
— Она украла его у меня! Мой дедушка мертв, мой брат сошел с ума, мой сын потерялся, а может, тоже умер!.. И все это из-за нее!
— Странно, — насмешливо сказали лисицы. — Мужчины уходили и раньше, дети терялись или умирали. Есть даже женщины, которые воруют чужих мужей. И никакая богиня в этом не виновата! Или ты думаешь, ты настолько важная, что можешь вызвать гнев богини?
— Не смейтесь надо мной! Она должна быть здесь!