Книга радости — книга печали: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Глава одиннадцатая

Собственно, ничего не произошло. Но почему-то Костя пережил счастливейшие минуты — такие запоминаются на всю жизнь.

Как всегда, вылетел с утра. Но началось еще до вылета, еще только вышел, чтобы лететь. Прошел по влажной дорожке, с особенным чувством отпечатывая следы на прохладном песке. Постоял у куртины роз.

У роз тоже бурная жизнь — замечал несколько раз: вдруг над одной или несколькими воздух начинает дрожать, струиться — и запах от такой возбужденной розы сильней, и пчелы на нее первую летят. Проходит время, и роза успокаивается, но зато разбушуется другая, соседняя. Показывал Дашке — не видит, а когда посоветовал заняться как биологу, обиделась: решила, что разыгрывает. Хотя чистая правда. Вот и сейчас волновались сразу несколько, особенно одна голубая — из сорта имени Кости. Он подержал над ней руку — и словно зарядился: так ясно почувствовал, как вливается в ладонь ее излучение.

И полетел особенно легко и радостно — заряженный.

Сразу увидел солнце, поднимающееся из-за леса. Горизонтальные еще лучи рассекали воздух, и он был как слоеный пирог: не вертикальные колонны теплых и холодных потоков, а лежащие друг на друге пласты. На границах же между пластами уплотнения, по которым, разогнавшись, можно было скользить, как зимой по льду мальчишки.

Над озером туман — к жаркому дню. Особая это штука — утренний туман над озером: он не серый, а перламутровый, в нем переливаются отблески невидимой воды. Костя нырнул в него — осторожно, по касательной, чтобы не врезаться в настоящую воду — и вынырнул освеженный. И круто взял вверх, перескакивая по пластам воздуха как по ступеням.

Вот поднялся до слоя, пронизанного, как мрамор, жилками, влажными ночными запахами. В нем Костя задержался, подышал ночным воздухом. Ведь удивительно: купаться в утренних лучах и одновременно дышать ночным воздухом! Вдохнул несколько раз глубоко, до головокружения — и выше, выше.

Конечно, с такой ничтожной высоты Костя не мог видеть, что земля круглая. Но иногда казалось, что видел. Вот и сегодня — казалось, что видел, казалось, что обнимал крыльями! А она такая удобная для объятий!

Когда вернулся после такого полета, настроение было отличное, само собой, и потому день обещал стать особенно радостным. Кстати, именно сегодня Костя решил выкроить время для дела, давно его занимавшего: он слышал, что где-то на холмах около Кавголова обосновались дельтапланеристы, и ему хотелось на них посмотреть. Какой-то спортивный комментатор в увлечении сказал: «Поклонники этого нового вида спорта осуществили давнишнюю мечту человечества о том, чтобы летать подобно птицам, каждый из них становится как бы рукотворным Константином Кудияшем!» Рукотворный Константин Кудияш — это из тех перлов, благодаря которым журналисты входят в предание; и главное, сказано математически точно, ибо подлинный живой Константин Кудияш действительно нерукотворен. Костя посмеялся — впрочем, хохотало все семейство, включая попугая Баранова, но ему стало и на самом деле интересно: неужели всякий желающий может теперь летать не хуже него?! (Себе он признался, что испытал легкую ревность, хотя виду не подал.)

У Гули с Гавриком аистята подросли, кормить их стало легче, тем более что Гуля расхрабрилась и стала брать рыбу из рук, а потому Гаврик снова стал летать с Костей на Чертово болото. Поэтому и сегодня они вылетели вдвоем.

Чертово болото как раз находится в сторону Кавголова, так что до болота они долетели вместе. Гаврик остался гурманствовать, а Костя полетел дальше.

Своих рукотворных братьев Костя увидел издали: сразу четверо парили довольно низко над лесом. Сбоку братья выглядели довольно забавно: человек отдельно, а крылья над ним отдельно, как бы этажом выше. Еще несколько дельтапланов, словно огромные капустницы, сидело на лысом склоне холма. Костя сделал круг, снизу его заметили, замахали руками, полотенцами, парившие собратья стали спешно поворачивать на посадку, и Костя понял, что не сесть и не поговорить было бы величайшим хамством.

Впрочем, вышло все очень хорошо. Никакого слюнявого восхищения, как всегда бывает у туристов, не говоря уж об истеричных восторгах церковных старух — профессиональный интерес, профессиональный разговор: о ветрах, о воздушных потоках. Ребята все сухие, подтянутые — лишний вес нелегко таскать и дельтаплану. Особенно запомнился один, совсем маленький, но страшно мускулистый, похожий на штангиста-мухача; он задавал вопросы быстро, резким высоким голосом, и все бил в одну точку — видно, это злободневная и болезненная для него тема:

— А вы соблюдаете режим питания?

— А вам тяжелее летать, если вы нарушаете режим питания?

— А сколько жидкости входит в ваш режим питания?

И никто не просил автографов, никто не говорил, что хорошо бы Косте стать председателем Федерации дельтапланеристов, никто не просил посодействовать в доставании какого-нибудь импортного дакрона для обтягивания крыльев (с этим дакроном на него навалились, когда он однажды посетил яхт-клуб — оказывается, на парусах из парусины далеко не уедешь) — симпатичные ребята.

Костя побыл бы дольше, да пора было назад. Ну а мимолетная ревность — смешно и совестно вспоминать: полностью зависят от ветра и вообще от погоды, сквозь облака не пробиваются, высоту набирают только пассивно, на восходящих, взлет исключительно со склона холма. Костя прощался, пожимал руки, обещал прилетать снова. Попытались было организовать почетный эскорт, да ничего не вышло: Костя круто взял вверх, а рукотворные собратья заскользили почти параллельно земле. Долго махали вслед полотенцами.

Костино снисходительное отношение к дельтапланам понятно, ну а я, не имевший счастья родиться таким, как он, смотрю на них с восхищением и завистью. И был бы счастлив заняться этим спортом. Да беда в том, что дельтаплан в магазине не купишь, все эти ребята, прежде чем полететь, делают себе аппарат сами, ну а я решительно не способен на такое рукотворение, даже для того, чтобы взлететь.

И еще. К дельтапланеристам наверняка врачи предъявляют такие же жесткие требования, как к летчикам, у меня же плохое зрение, так что дело выглядит окончательно безнадежным.

Кавголово все-таки довольно далеко, да и за разговорами прошло время, так что Костя оставил Гаврика на болоте гораздо на дольше, чем обычно. На привычном месте его видно не было. Костя стал облетать болото по периметру — в центр Гаврик никогда не забирался, но нигде нет и нет. Стало тревожно. Собственно, Гаврик, не дождавшись, мог улететь домой один: Костя отсутствовал слишком долго, а дома все-таки семья. Но раньше Гаврик никогда так не делал, и Косте казалось, что улететь одному Гаврику мешают законы товарищества, как тот их понимает: раз аисты совершают перелеты стаями, для них законы товарищества должны быть святы, должны быть заложены в гены!

Костя возвращался к исходной точке, и вдруг заметил словно серую тряпку, брошенную на зелень болотной травы. Костя ждал увидеть торчащую над болотом стройную птицу, а тут серая тряпка, потому и не заметил сразу. А теперь вот заметил… Господи, неужели?!

Гаврик лежал, распластав крылья под анатомически невозможным углом. Длинная шея вдоль правого крыла, голова свернута набок, клюв раскрыт. Мертв, видно, что мертв.

Костя не задумался, что там, внизу: трясина — не трясина? Опустился рядом с Гавриком. И, даже приземлившись, не почувствовал свойств почвы под ногами — все на Гаврика, все чувства.

Гаврик смотрел на него живым глазом.

Помутнелым, но все-таки живым.

И теплый.

И дышит.

И сердце.