Книга радости — книга печали: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Вот только Света окликнула его раньше времени — Кубарик же ее не видел, потому что она была у него за спиной. Окликнула — и пес стал дергаться, рваться, едва не повалил Костю. С трудом Костя изловчился, расстегнул пряжку; потеряв опору, Кубарик упал на спину, тут же перевернулся и бросился к Свете. Та все еще сидела, Кубарик навалился на нее сверху и лизал, лизал. А Света, обняв пса за шею, приговаривала:

— Молодец ты, молодец! Ничего не боишься. Теперь ты летчик.

Костя полетел за Ниной.

— Слава богу, все! — сказала Нина. — Хорошо, что перехватили здесь.

Опять это неприятное слово: перехватили.

— А мне что-то не слава богу.

— Ну что ты! А то бы представляешь — искать в толпе на вокзале! А так быстренько замяли — и никакого ЧП, все хорошо. И все благодаря тебе, иначе бы не догнать. Такое тебе спасибо, такое спасибо!

— Вот именно: без меня бы не догнали. А я еще никогда ни за кем не гнался. Никого не перехватывал. Не было случая, да и не для того вроде крылья. Может, лучше бы не догнали.

— Ты что?! Так что же — дать девочке убежать?! Это же страшное ЧП!

— Далось тебе: ЧП да ЧП. Раз убежала, значит, плохо ей, а я ее перехватил и обратно.

— Почему плохо? Совсем не плохо! Да мы всеми силами… Показалось ей, померещились всякие глупости. В детстве легко все кажется. Конечно, Фартушнайка — зануда. Помешалась на чистоте и гигиене, везде ей зараза мерещится — микробы да гельминты. Но ведь тоже беспокоится о детях — по своему разумению. Ну конечно, дети не любят зануд, вот Светка и не вытерпела. А если ее не возвращать, куда она? У дяди своя семья, только он ее и ждет, да еще с собакой. Нет, ей туда нельзя. Говоришь — лишь бы сказать!

Все убедительно, но почему-то не убеждало.

— Я только знаю, что я за нею гнался. Такой большой, да еще с крыльями — и гнался за маленькой девочкой. Догнал, еще бы не догнать! Перехватил! И отнес обратно — туда, откуда она убежала, потому что там ей было плохо. А там ничего не изменилось, та же Фартушнайка, тот же Засос.

— Засоса я угомоню.

Прилетели, на том разговор и кончился. Да и зачем было разговору продолжаться, если они не понимали друг друга?

Не понимали друг друга! Это же ненормально! Как могут они с Ниной не понимать друг друга? После того как он ловил ее в воздухе, а она кричала: «Еще! Еще!» Наверное, это временно, наверное, они снова поймут друг друга. Обязательно!

— Ну до свидания. Все-таки спасибо, хоть ты и выдумываешь тоже невесть что. Почти как Светка.

«Почти как Светка» — вот и Нина другими словами сказала то же самое: что он еще не вошел в мир взрослых. Или он сразу в двух мирах — и во взрослом, и в детском? А еще и в птичьем, — недаром в него стрелял браконьер…

Нина побежала догонять Свету, но на бегу обернулась, посмотрела обещающе и чуть виновато — Костя невольно улыбнулся и уже не сомневался, что они поймут друг друга. Не могут не понять друг друга. Не могут друг без друга!.. И все-таки осталось смутное беспокойство.

Пожалуй, впервые в жизни он не знал, хорошо ли поступил. То есть по общим меркам даже очень хорошо: он понимал, почему Нина с облегченным вздохом сказала: «Слава богу!» В замкнутом мире детдома своя шкала ценностей, и ЧП, побег — худшее, что может случиться, если считать по этой шкале; и там, в детдоме, невольно начинает казаться, что шкала эта — абсолютная. Но очень многие и вне детдома согласятся, что Костя поступил превосходно! Он и сам так считал вначале. Вернее, он просто не раздумывал, он летел, потому что попросила Нина, но в этом недуманье уже была оценка, уже было согласие с общей шкалой: ведь никогда бы Костя не совершил в недуманье того, что считал заведомой жестокостью, заведомой подлостью! А вот за Светой погнался. И только потом почувствовал, что вышло нехорошо — нехорошо по другой шкале ценностей, непонятной воспитательницам детдома.

А кому понятна эта странная шкала, по которой он теперь мерил свой поступок? Отцу, матери? Вряд ли. Пожалуй, Лоське. Ну и Дашке — само собой. Лоська появится неизвестно когда — как всегда внезапно, без предупреждения. А Дашке можно рассказать.

Со мной произошел случай похуже.

Наша старинная квартира имеет черный ход, как это полагалось раньше. И вот я спустился по черной лестнице с мусорным ведром. На ночь глядя, в двенадцатом часу. Мороз стоял редкий для нынешних слякотных зим — под тридцать.

Вышел, тороплюсь скорей добежать до баков и назад — и вдруг вижу, там, в углу двора, около баков, что-то лежит. Кто-то. Да это наш сосед Василий Никитич! Пьян в дрезину.

И вот первая мысль: освободились, заживем теперь спокойно! Только вчера он устроил очередной скандал, стучал в нашу дверь ногой, обругал самыми грязными словами и меня и маму. Я перетерпел, а у мамы снова припадок. А сделать мы ничего не можем: он ведь хитрый, устраивает скандалы без свидетелей, так что в милицию жаловаться бесполезно. Иметь бы мне мускулы, как у штангиста, я бы ему дал как следует. Да он бы и сам тогда не приставал. Но мускулы как раз у него, мне с ним драться — никаких шансов. Да к тому же очки — разобьет для начала, и я сразу как летучая мышь в яркий день. Да, никаких шансов — и вот вдруг шанс! Вряд ли кто еще появится здесь, у мусорных баков, в двенадцать ночи; а если просто идти по двору, то здесь, в углу, пьяное тело не заметишь. Значит, оставить его здесь — и ничего больше не надо. При таком морозе. Сам напился, сам свалился — сам виноват… И никто больше не стучит ногой в дверь, не ругается матом, не сбивает маму, когда она идет с кастрюлей в руках… Да разве это жизнь, когда вздрагиваешь при стуке входной двери: он?! каков сегодня?! А всего-то: не заметить лежащего, подняться к себе, лечь спать. Сам напился, сам свалился — сам виноват…

Я уже двинулся обратно к черной лестнице — и не смог. Вернулся, потащил шестипудовое тело. Ругал себя, презирал, но тащил. Едва не надорвался. Он противный, вонючий… Затащил на лестницу и там оставил: лестница у нас хоть и черная, но отапливается хорошо — не замерзнешь.

Если бы я решился, оставил его там у баков — ведь сам же свалился, сам виноват! — я бы никогда никому не рассказал об этом — ну и понятно. Но и о своем как будто бы благородном поступке я тоже не могу рассказать. И меньше всего маме. Конечно, она не решится сказать вслух: «Зря ты так сделал!» — но подумает невольно про себя, не может не подумать! Наверное, у всех у нас бывают мысли, в которых мы не решаемся признаться никому и никогда.

Костя хотел рассказать все Дашке — про погоню, про то, как перехватили Свету перед самой станцией, — но, когда прилетел, Дашки дома не оказалось.

А потом расхотелось рассказывать и Дашке. Больно уж все смутно.

И еще: когда подлетал к дому после той погони, как всегда, навстречу запрыгал Лютц. Обычно Косте бывало весело смотреть на его прыжки, а тут вдруг подумал: «Уж слишком тебе, собакин, повезло в жизни. Вон Кубарик — ничуть не хуже, а должен бояться Фартушнайки, чувствовать себя виноватым чуть ли не за то, что родился, что живет на свете…» Никогда раньше у Кости не бывало таких мыслей.