Люди облегченно вздыхают и отступают в свои комнаты, по привычке высоко держа голову. Коридор перед процессией образует некую бухту, возникает площадка, или, скорее, внутренний двор. В темных углах пылится макулатура: несколько коробок из-под компьютеров (computer!), длиннющие деревянные палки, все в занозах, внутри них в это время сопит многочисленное семейство шиншилл. (Чуть) выше обращают на себя внимание воздушными, прекрасными пропорциями галереи. Несколько античных каменных ваз. Головокружительная лестница в одном месте треснула, и попавшая туда почва оказалась плодородной; ветвистый куст расщепляет худосочную геометрию. Общество, тяжело дыша, подходит к заржавевшему люку. Товарищ Брандхубер протискивается вперед и услужливо толкает железную пластину лбом, потом отходит в сторону и крошечным платком малинового цвета освобождает лоб от железной трухи. Подъем и близлежащую территорию украшает морозоустойчивый жасмин с ароматом клубники. Наверху в нос ударяет тяжелый, пряный воздух. Имре Томчани скромно стоит на краю плоской крыши. Он перегибается через великолепную густую изгородь из букса и видит, как 33-й трамвай подъезжает к остановке «Мост Элмункаш». Трубит рожок.
Но старания напрасны, хватает воздуха, не хватает, все равно он плохого качества. Хотя это выяснится лишь потом. Пока что они руководствуются соображениями осторожности. Ложатся на прохладный и липкий линолеум пола, чтобы, дисциплинированно вдыхая воздух, увеличить свои шансы. Прилипают к большому панорамному окну.
Жить очень тяжело. Все лежат и мечтают вслух. Слово берет Бекеши. Потом… будет так… Я скажу. Как это бывало и раньше. Мы встанем вокруг него, как положено… потом он обратится к нам… Ну, вы… потом скажет он… хорошо послужили… родине.
Мэрилин Монро взволнованно перебивает. (Куда исчезла яркость и свежесть ее маленькой красной юбочки?) А мы на это скажем, что… ерунда… товарищ Ивановпетровсидоров… это ерунда… это был наш долг… товарищ Ивановпетровсидоров. Нет-нет, так скажет потом товарищ Ивановпетровсидоров… Найдя и вытащив его из бумажной могилы… вы сделали много добра… народу. Потом он станет прощаться и… Подожди-ка. Еще до этого, что он скажет о еде… Да, да. Словом, товарищ Ивановпетровсидоров скажет, что… вы хорошо держались без пищи…
Совсем не обязательно он это скажет… Он в тюрьме… целых две недели… выдержал без еды. (Да-да, там рано или поздно оказывался всякий: просто нужно было быть коммунистом или некоммунистом. Или все-таки нет: достаточно было быть просто коммунистом.)
Но все равно он может так сказать.
Может сказать… паштет из косули, господа хорошие, паштет из косули… вот что скажет товарищ генеральный директор, произносит Бекеши. Вот видишь, говорит Мэрилин. И тогда… после этого каждому… пожмет руку… товарищ Ивановпетровсидоров. Сначала дяде Тиби, пробует улыбнуться девушка, и старик пробует улыбнуться в ответ. Как трогательно ждет наша Монро своей очереди. И мне? И мне? И тебе тоже, Мэрилин. По очереди… каждому. Девушка стыдливо отворачивается. В этот момент со всхлипом вздыхает до нитки пробумаженный Адам. Пропади здесь все пропадом… Я не хочу задохнуться. Все равно ему никто не отвечает…
Бекеши встает. Если ты позвонить, еще не твоя очередь. Если позволите, говорит он скромно, я сейчас… вне очереди… Он идет туда. Бросается в бумагу, какой-то жесткий и угловатый картотечный шкаф ударяет его по голени. Больно, В глубине он отыскивает трубку, трясет ее, кричит «алло». Алло, алло, алло. Внезапно он столбенеет. Да!! Мы живы, кричит он. Потом берет себя в руки. Из трубки слышится импозантный голос. Ар ю товарищ Ковач? Бекеши от счастья сам не знает, что говорит. Йэс ай эм. А ведь он совсем не товарищ Ковач! Але, Ковачка? Ты меня слышишь? Але, я здесь в Вишеграде, на курсах! Ищу сегедский Домский собор… Успокойся, не могу найти…
Теперь уже все, спотыкаясь, спешат к аппарату. По пояс в бумаге, они обнимаются, рыдают. Еще никогда в предгорьях Карпат слезы так не смешивались с надеждой. Бекеши тоже плачет и смотрит на своих людей. Товарыш-шы. Что будет с воздухом. Мэрилин Монро отвечает так. Проголосуем за кубометр воздуха, по такому случаю!
Погода сейчас идеальная. Не сказать, чтобы это был один из самых хороших, самых теплых осенних дней, но ведь в сухую, теплую погоду и след взять трудно; нет ни густого тумана, ни инея, когда солнце, внезапно выглянув, выпаривает влагу на поверхности, а вместе с ней и следы. Стоит та самая умеренно прохладная и безветренная38 погода в четыре — десять градусов, с повышенной влажностью почвы, когда след «горяч», свора так идет по нему, будто бы ее тянут на поводке, почти не бывает так, чтобы она его потеряла, при такой погоде большинство kill[23] достижимо.
Можно надеяться на самое лучшее.
Свора состоит из пятнадцати «связок». Это тоже идеальный случай. Меньше десяти гончих уже маловато, а более чем двадцатью сложно управлять. Главным загонщиком является Петер Байттрок, этот прославленный инженер. Он всеми уважаемый, независимый господин: это условие необходимо для того, чтобы стать master. Баиттрок, кроме всего прочего, обладает соответствующей подготовкой: прекрасный наездник, знаком со всеми тонкостями сворной охоты. Уравновешенный человек, но мнение свое выкладывает сразу.
Однажды он потерял контроль над собой. На небольшой вечеринке для своих, организованной в честь назначения его главным инженером, Янош Тобиаш шепотом спросил, почему товарищу главному инженеру надо было отказываться от новой стенки и филодендрона, в то время как приобрести обе вещи было необходимо и сопряжено с определенными трудностями. Байттрок в этой на вид безобидной, ничем не примечательной ситуации углядел подвох, начал орать, глаза его метали искры, лицо покраснело, классическая голова тряслась. Ах ты, ты, недоумок! Ты смеешь мне говорить, что правильно и что нет, ты, болтун поганый, что нужно человеку у власти, мне, который в твоем возрасте имел чин майора, в маленькой дыре, на стене даже распятия не было, потому что я из реформатской церкви?! Господин инженер Байттрок рвал и метал. Знаешь, старик, рассказывал он младшему брату, товарищи мной гнушаются; я для них второй сорт. Правая рука главного загонщика — псарь, который день и ночь проводит вместе с гончими, каждую знает по имени — и они его тоже. (Ну, собакам-то легче!) Ему понятен характер и повадки дичи; он сообразителен, ловок и при этом еще легкий и хороший наездник. Два-три младших псаря, располагающихся также в самой гуще стаи знают свору и умеют обращаться с собаками и лошадьми, они и здесь заботятся о том, чтобы некоторые гончие не безобразничали, не отставали и т. д. и т. д.
Кстати, добавим: все эти специально подготовленные люди, конечно, чрезвычайно требовательны как в отношении зарплаты, так и бытовых удобств, вследствие чего затраты на персонал, как правило, превышают расходы на корм для собак, на кашу и конину.
По сигналу рожка псарь с одним из младших псарей трогаются с места; другой держится чуть ближе к лесу, чтобы подгонять отставших гончих, и лишь после этого отправляется главный загонщик, товарищ Байттрок, — и сразу за ним остальные всадники: то есть никаких скачек и соревнований, помилуйте.
Здесь нет дурно воспитанных: никто не посмеет обогнать главного загонщика; никто не совершит такого проступка, должное наказание которому — удаление с охоты: никто не затопчет гончую; грубиянов нет: никаких «подсечек», всех лошади слушаются (отвратительное зрелище — когда конь несет всадника, как черт поросенка).
Там, внутри, шуму и грохоту на смену приходит немая, мертвенная тишина39. Конец? Ведь дышать теперь уже невозможно. Янчика, тихо сидевший до сих пор у подножия стены, теперь взрывается. Нет… Я больше не могу. Бекеши подходит к нему. Говорить здесь уже нечего — словами в этого человека веру вселить нельзя. И спокойной, ни капельки не дрожащей рукой тот вселяет в него полкрышки прекрасной, чистой, свежей, питьевой, изумительной воды. Протягивает ее ему. Янош Тобиаш отворачивается и в такой позе выпивает воду. Андраш Бекеши тоже отворачивается, пока Тобиаш пьет.
У дичи большая фора, чем она не преминула воспользоваться, но гончие, натасканные для таких целей, более выносливы и потихоньку приближаются к постепенно выдыхающейся дичи. Однако в этот момент гончие теряют след, и поэтому проводят короткий check. Бедные лошади этому очень рады. От их спин поднимается пар, ноздри напряженно дрожат.
Товарищ Ивановпетровсидоров сделал удачный, многообещающий жест, отправившись на охоту простым наездником. Здесь нет привилегий (дворянский герб, вотчина и т. д.); но расслоение, вопреки всем желаниям, все-таки происходит. К малюсенькому пони Грегори Пека тянется губами огромная желтая кобыла товарища Брандхубера. Лошади топчутся, ржут. Поздравляю, сквозь зубы цедит Пеку Брандхубер. Можно сказать, все идет великолепно. Еще несколько часов, и они на свободе. Товарищ Пек улыбается. Несколько часов, это уж слишком. Но ситуация непрерывно улучшается. Улыбка приклеивается к лицу Пека. И непрерывно — тоже слишком. Второй собеседник смотрит начальнику отдела в лицо.
Ты испугался!
Но лишь во вторую очередь! Именно так! Лишь во вторую очередь, жестикулирует коричневый от солнца милый человек. Ты бы побольше уважал науку, товарищ Брандхубер. Я позаботился о таком препятствии. Препятствии? Товарищ Пек смеется. Главный загонщик подозрительно долго наблюдает за этим дуэтом.
Головная гончая громко гавкает, и усилившимся внезапно лаем собаки приветствуют вновь замеченную ими кумушку лису. Звякают стремена. Томчани вновь садясь в седло, чувствует под собой приободрившуюся лошадь. В свое время он как следует приучил свою лошадь стоять смирно, когда он на нее садится, даже в такие минуты, когда вокруг суета, погоня, что, конечно, не так просто сделать, как здесь описать; вспомним площадь Маркса в час пик! Имрущ Томчани знает, что если он хочет прийти на kill одним из первых, то в начале травли нужно, экономя силы, скромно ехать на задней «линии», причем одновременно можно срезать большую часть поворотов, выбирать почву полегче (напр., полосу жнивья вместо пахоты). Лошадь Байттрока рядом с лошадью Томчани хочет тронуться в путь. Молодой человек, потупив взгляд, спрашивает: получится? Видавший виды Байттрок молчит. Бурить обязательно? Они трогаются. Он не слишком гонит лошадь в гору, подъем и так сильно сбивает ей дыхание.
Обязательно. Вспомни соколов, мой юный друг. Впрочем, это будет бурение с двух концов. Томчани поднимает свой чистый взор. Солнце играет лучами, он крепко держит поводья. Но встречное бурение встречного бурения — это обыкновенное бурение, говорит он. Не надо столько философствовать, старик; речь о жизни и смерти, вперед. Томчани смело спускается вниз: почва хорошая, ноги у лошади тоже, и сердце у него на месте, и хотя ему хорошо известно, что все время скакать позади своры (up to hounds) почетно, но про себя он думает: для этого нужна первоклассная, может быть даже перемененная в ходе погони, лошадь; а мне такое не по карману, так что предпочитаю оказаться среди первых в конце погони, а не выжимать все силы из коня в самом начале.
Не прерывая бег лошади, Грегори Пек вытаскивает из голенища маленькую книжечку. Номер не из последних. Пек снова улыбается. Записывает что-то в свою книгу. Это моя маленькая Библия. «Горное дело» П. Дж. Проби. Он улыбается, уверенный в себе. Товарищ Брандхубер40 с презрением смотрит на хозяйственного руководителя, склонившегося над книгой. Господин ученый, цедит он сквозь зубы, какие вы все-таки странные… Главный загонщик шарит взглядом по местности. У него характерные усы.
Почва не мерзлая, но отпечатки конских копыт на ней видны. Пока скачут по угодьям охотников, ни у кого нет претензий. Сегодня ты, завтра я. Но когда погоня перемещается на огородики колхозников, на ряды гороха, фасоли, паприки, скорцонеры и окорника, на рассаду морской капусты, желтые листья портулака, нередки (иногда чересчур громкие и не совсем справедливые) требования возместить ущерб. За каждый отпечаток конского копыта колхозники получают один форинт. На вырученные таким образом деньги они по-социалистически живут и учатся: ходят в кино, покупают билеты в театр и дарят друг Другу книги («Вазарели[24] — венгр по происхождению», напр.) у нас и у самих хозяйство, говаривал товарищ Ивановпетровсидоров, бывало, в кругу друзей, и мы, конечно, стоим на стороне трудового народа, но при таких условиях с огромной радостью каждую осень прогоняли бы табуны всадников по своим посевам? это более надежный источник дохода, чем нынешние урожаи, сдобренные нынешними отношениями. (Осенних отпечатков копыт к весне уже не видно.)
Свора приканчивает дичь: kill! Псарь на минуту отнимает задушенную лису у собак, отрезает ее большой, рыжий, пушистый хвост, а затем, высоко подкинув, «отдает» кумушку «на растерзание» своре, и за несколько минут та разрывает и съедает ее.
Потихоньку подтягиваются все, запыхались и лошади, и всадники.
Это было замечательно. Замечательно. Появляются дубовые столы и грубые скамейки; со вкусом накрытый стол, и не в последнюю очередь — великолепное, легкое садовое винцо. Томчани, трепеща, сидит на краю лавки. Товарищ Брандхубер рассказывает. И знаете, где я его подстрелил? Всем это любопытно. Товарищ Байттрок, поглаживая свои донжуанские усы и плохо скрывая неприязнь, поворачивается к рассказчику. Да говори уже: как раз в том месте, где у Тани растет чечевица! Чтобы, по крайней мере, все знали! Покатывающиеся соседи все еще хлопают друг друга по спине, когда Томчани, сильно волнуясь, как это свойственно молодым, вскакивает на скамейку и кладет перед собой хлыст, чтобы произнести речь. Тогда вмешивается очень спокойный голос Миклоша Хорвата. Говори, сынок. Нам необходима дальновидность неискушенного голоса. Это снова вызывает хохот, но остановить Томчани уже нельзя.
Товарищ! Говорят, полярный олень на далеком севере — самое полезное животное, потому что каждый его сантиметр идет на пользу: и мясо, и кожа, и кости. Товарищи! Линейное программирование — полярный олень вычислительной техники. Товарищ Ивановпетровсидоров турбулентно поднимается и отдает несколько решительных справедливых и несправедливых распоряжений. Персонал действует ловко, на голове каждого члена шапочка с золотыми кистями (все до одного — члены орденоносной бригады), теперь в гигантские трещины стола крошатся только остатки калача. Томчани выпукло изображает важность и нравственную высоту спасательных работ. Что касается калача, то даже тот самый Вендлер не испек бы лучше. Его легкое тесто тает во рту, а начинка41 просто изумительна, особенно у орехового, в котором превосходно сочетаются грецкие орехи, лимонная кислота, финики, яблоки, изюм, шоколад, сыр из айвы, абрикосовое повидло, ванилин, взбитые яйца и молоко, смешанное с сахаром или медом. Это, правда, немного дорого, но бесподобно.
Товарищи! Спасательные работы протекали бы гигантскими темпами, по плану, с напряжением всех сил. Данные о спасательных работах — ситуация с бумагами, атмосфера в отделе, буровые работы вплоть до личностей — поступали бы товарищу генеральному директору по дисплею.
[23] Профессиональный термин для обозначения охоты (англ.).
[24] Прославленный художник-модернист XX века, венгр по происхождению, ставший известным во Франции.